— Я не хочу видеть тебя в своей комнате, — произнесла я ровным голосом, хотя с трудом сдерживала дрожь от подступавшего гнева.

— Послушай меня, — резко бросила она. Её голос звучал хрупко и холодно, словно тонкий лёд, трескавшийся под ногами. — Я твоя мать. Прояви хоть немного уважения. Ты слишком жестока со мной, постоянно отталкиваешь меня.

Её слова словно царапали воздух между нами, но я даже не дрогнула. Как я могла уважать ту, что напоминала змею, свернувшуюся кольцами во мраке и выжидавшую подходящего мгновения для броска? Каждый инстинкт кричал, чтобы я прогнала её прочь и оградила Луну от яда, который она несла с собой.

И всё же бежать было некуда. Ради Луны я должна была стоять на своём.

Комнату едва освещало мерцающее пламя свечи. Его дрожащий свет отбрасывал на стены беспокойные, изменчивые тени. Присутствие матери делало воздух густым и удушливым, словно сама её сущность источала ядовитые испарения, отравлявшие пространство между нами.

— Ничего себе, — прошептала я охрипшим голосом, в котором смешались неверие и возмущение. — После всего, что я о тебе узнала… После того как ты пыталась меня убить, ты стоишь здесь и изображаешь праведницу? Как я могу уважать чудовище? Злобную, лживую змею?

Она склонила голову набок, с отработанной непринуждённостью изображая невинность.

— С чего ты взяла, что я чудовище?

С моих губ сорвался горький, лишённый всякого веселья смешок.

— Хватит нести эту херню, мама. Мы обе взрослые женщины. Так имей смелость говорить со мной начистоту. — Я сжала кулаки, и костяшки пальцев побелели, пока я пыталась обуздать бушевавшую внутри бурю. — Ты всегда хотела от меня избавиться. Я слышала твой разговор с Матиасом. Слышала, как ты расспрашивала его о том, что я видела змей и разговаривала с Лазарусом. Вы хотите расчленить нас одного за другим.

Я шагнула ближе, не отводя взгляда, хотя в её глазах промелькнуло нечто тёмное и непостижимое.

— Ты уничтожила Марселиуса. Настроила Бальтазара против всех нас, отравив его разум. Ты чудовище. Ядовитая сука.

Каждое слово было словно удар кинжала, каждый слог сочился ядом, рождённым годами подавленного гнева и предательства.

— Единственная причина, по которой ты вернулась, — тебе нужны клинки. — Мой голос опустился до шёпота, острого и режущего, словно лезвие. — Но знаешь что? Ты никогда их не получишь. Никогда.

Наступившая тишина превратилась в поле битвы, где воздух был натянут до предела и словно потрескивал от невысказанных угроз.

Мать изменила позу, расправив плечи, будто готовилась противостоять невидимому урагану. Маска материнской заботы растаяла, обнажив холодное, жёсткое лицо, казавшееся совершенно чужим в этой комнате.

— А знаешь что? С меня хватит притворства, — выплюнула она.

Я смотрела на неё не дрогнув, хотя сердце бешено колотилось о рёбра.

— Да, я чудовище, и мне надоело это скрывать, — заявила она. — Я знаю, что ты нашла клинок. Лазарус велел тебе вернуться в пещеру и забрать кинжал Луны. Ты где-то его прячешь.

Она нарочито медленно шагнула ближе, и от её присутствия словно легла ледяная тень на колыбель, в которой лежала Луна.

— Если хочешь, чтобы твоя драгоценная дочурка осталась жива, отдашь мне клинок.

От этих слов во мне что-то оборвалось. Моя рука взметнулась, и я с размаху ударила её по щеке. Звонкая пощёчина эхом разнеслась по комнате.

— Клянусь Богом, если ты хоть пальцем тронешь моего ребёнка, я вырву твоё грёбаное сердце и заставлю тебя его сожрать. — На шее вздулись вены, а глаза полыхали яростью. — Убирайся от меня, пока я не исполнила своё обещание.

Дверь внезапно с силой распахнулась, и на пороге появился Матиас. Его тёмные глаза обежали комнату, а лицо исказилось от наигранного возмущения.

— Как ты смеешь поднимать руку на мою дочь? Где твоё уважение к собственной матери?

— Хватит ломать комедию, дедуля. — Мои слова били прямо в цель. — Я знаю, кто ты на самом деле и чего добиваешься, Матиас. Ты чудовище, которое притворяется благородным и гостеприимным хозяином, хотя в действительности только и ждёт возможности меня убить.

Я прекрасно понимала, какой опасности подвергала себя, провоцируя Матиаса и собственную мать. Они были тёмными, опасными и непредсказуемыми существами. И всё же что-то глубоко внутри меня — возможно, гордость, а может, непокорность — заставляло идти дальше, доводить их до предела. Это был порочный круг, из которого я, казалось, никак не могла вырваться.

Мои слова были заявлением не только для него, но и для меня самой — напоминанием о том, с какой реальностью мне пришлось столкнуться.

Губы Матиаса изогнулись в жестокой усмешке. Он полностью вошёл в комнату и закрыл за собой дверь с такой зловещей окончательностью, что у меня похолодело внутри. Тяжёлая створка из орехового дерева со щелчком встала на место, заперев нас внутри. Комната вдруг показалась склепом, и я поняла, что избежать надвигавшегося столкновения будет непросто.