— Нам нужно поговорить, — произнёс он чуть дрогнувшим голосом. — Я должен знать, что с тобой произошло.

— Я… я не знаю. — Совершенно сбитая с толку, я пыталась понять, как и почему оказалась в таком состоянии. — Как долго я была без сознания?

— Несколько дней, — ответил он. — Ты понемногу пила воду и спала. Мы очень волновались…

— Дней… — Это слово замерло на моих губах, чужое и тяжёлое. Оно переплеталось с разрозненными образами снов — или воспоминаний, — которые мелькали где-то за пределами моего сознания, пробуждённые загадочными словами Амары.

— А сейчас отдыхай, — сказал Роман. — Мы вместе найдём ответы.

Его уверенность действовала на меня словно целительный бальзам, и я отчаянно цеплялась за неё, надеясь, что нам удастся сложить воедино головоломку моей личности и наших переплетённых судеб.

В груди возникло неприятное, болезненное ощущение, резко напомнившее, что реальность состоит не только из воспоминаний и загадок. Моё тело само предъявляло неопровержимые доказательства материнства: груди набухли от молока, стали тяжёлыми и болезненно чувствительными.

Пытаясь собрать мысли воедино, я встретилась взглядом с Романом.

— Мне приснился невероятно странный сон, — произнесла я дрожащим от растерянности и досады голосом. — О моей прошлой жизни… когда я была Изабель. Во сне она знала Матиаса и Бальтазара, но всё это не имело никакого смысла. Я изо всех сил пытаюсь вспомнить, но что-то мне мешает. Словно передо мной стена, сквозь которую никак не пробиться.

Воспоминания напоминали осколки стекла, рассыпанные по полу моего сознания. Они поблёскивали, обещая раскрыть нечто невероятно важное, но собрать их воедино, не изранившись до крови, казалось невозможным. И всё же, несмотря на боль, я знала, что именно в них скрывается ключ к пониманию всего происходящего.

От напряжения у меня перехватило дыхание. Я пыталась мысленно заглянуть за пределы настоящего, но разум словно сгибался под тяжестью забытых воспоминаний.

— Мне нужно поговорить с Маликом и Бальтазаром.

В коридоре послышались шаги. В дверном проёме появился Малик.

— Оливия, дорогая моя. Ты очнулась.

Мы с Романом обменялись взглядами. В его глазах читалось безмолвное послание: Малику можно доверять, он верен нам и умеет хранить секреты. Я разделяла эту уверенность, но одних молчаливых заверений мне было недостаточно. Мне нужны были ответы.

— Малик, пожалуйста, — обратилась я к нему дрожащим голосом. — Расскажи мне больше об Изабель и о том, что связывало её с Бальтазаром и Матиасом. Похоже, она их знала. Мне приснился такой яркий, отчётливый сон, но я никак не могу сложить все кусочки воедино. Пожалуйста, помоги мне разобраться. Кем была Изабель? Откуда она знала Матиаса и Бальтазара? Ты ведь раньше рассказывал, что тебя влекло к ней. Наверняка ты знаешь больше.

По лицу Малика промелькнули печаль и сожаление, но он быстро скрыл их за бесстрастной маской.

— Прости, любовь моя, но я не могу тебе помочь, — мягко произнёс он. — Я рассказал тебе всё, что знаю о нашем прошлом: о Романе, о тебе. Но то, что связывало тебя с Бальтазаром и Матиасом, ты должна выяснить сама. Не мне рассказывать эту историю. Прости меня, дорогая.

Его слова тяжёлым грузом легли мне на грудь. Неотвеченные вопросы и невысказанные истины терзали меня, доводя до отчаяния. Мне хотелось закричать, потребовать, чтобы Малик рассказал больше, но прежде чем я успела открыть рот, Роман нежно сжал мою руку, возвращая мне ощущение опоры.

— Оливия, любовь моя, тебе и без того пришлось столько пережить. Сейчас тебе нужно отдохнуть. Мы во всём разберёмся вместе, обещаю.

Не успела я возразить, как он поднялся и пересёк комнату. Когда Роман вернулся, на руках у него лежал свёрток, бережно укутанный в одеяльце цвета утренней зари. При виде этого свёртка во мне пробудилось что-то первобытное, материнское. Моя малышка.

— Только посмотри на неё, — тихо произнёс Роман с благоговейным восхищением в голосе, осторожно передавая мне ребёнка. — Наше драгоценное сокровище.

Из мягких складок одеяльца выглядывало крошечное личико, обрамлённое тонкими рыжеватыми волосиками, напоминавшими слабые отблески пламени. Когда её нежные веки затрепетали и открылись, явив миру пару ясных, пронзительно-голубых глаз, точь-в-точь как у Романа, меня захлестнула всепоглощающая волна любви и изумления.

Мы вместе умилялись нашей дочери. Её тихое дыхание и тепло крошечного тельца возвращали меня в настоящее. Внутри поднялась глубокая, неистовая любовь — древняя и одновременно такая живая, словно я пронесла эту преданность через множество жизней. Розовые щёчки и сияющие глазки излучали невинность, озарявшую всю комнату. Она была лучом радости среди теней неопределённости. Она была не просто нашим ребёнком — она была Рождённой временем, бесценным даром. В тот миг я поклялась защищать её всеми силами, оберегать от тьмы, подстерегавшей нас за стенами этих покоев.