Роман положил мне на спину ладонь в успокаивающем жесте и проводил нас с малышкой Луной обратно в комнату. Я не отрывала взгляда от окна, цепляясь за отражение сада, словно только оно и удерживало меня в реальности. Мне не хотелось разговаривать с Маликом. Не хотелось видеть никого, кроме Романа. Доверие было тонкой, хрупкой нитью, и мою обрывали уже слишком много раз.

— Оливия, почему ты всё время прячешься по углам и избегаешь меня? — Голос Малика нарушил тишину, и в его словах слышалась обида. — Мы ведь семья. Мне не хватает наших разговоров.

Я отвернулась от окна, за которым последние лучи дневного света тщетно пытались пробиться сквозь сгущающиеся сумерки, и встретилась с Маликом взглядом.

— Семья. — Это слово оставило на языке привкус пепла. — Как мы можем говорить о семье, когда доверие исчезает быстрее призрака?

По лицу Малика промелькнула боль.

— Я знаю, что ты нашла кинжал Луны, — тихо произнёс он, приближаясь, но не нарушая разделявшего нас расстояния. — Знаю о Луне, о том, что она Рождённая временем. И Лазарус… Я знаю, что ты с ним встречалась.

У меня перехватило дыхание, брови взлетели вверх, и я ошеломлённо уставилась на него.

— Но… откуда? — запинаясь, выдавила я. Мысли заметались, окончательно запутываясь. — Никто не должен об этом знать, — добавила я, понизив голос почти до шёпота.

Малик и Роман обменялись взглядами, в которых, казалось, заключался целый невысказанный разговор.

— Роман рассказал мне, пока ты была без сознания. — Малик сделал несколько успокаивающих движений ладонями, словно пытаясь унять назревавшую бурю. — Прежде чем ты начнёшь возмущаться, любовь моя, вспомни вот что: я всегда был твоим союзником и защитником. Я уже давал тебе слово и готов повторить его снова. Я всегда буду заботиться о тебе, Романе и Луне. И буду защищать вас всех до последнего вздоха.

Он замолчал, давая словам время пробиться сквозь моё сознание, измученное подозрениями.

— Я понимаю, почему тебе так трудно доверять людям, но я на твоей стороне. Возможно, я далеко не ангел, но это не значит, что между нами не может быть доверия.

Его искренность затронула что-то глубоко внутри меня, понемногу ослабляя узлы сомнений, душивших моё сердце. Несмотря на бушевавшие подозрения, я прошептала:

— Я хочу тебе верить, Малик.

— Тогда давай начнём с честности, — предложил он. — Спрашивай о чём угодно.

Я медленно, глубоко вдохнула, пытаясь успокоить нервы, и решилась воспользоваться представившейся возможностью, пока она не ускользнула.

— Я уже спрашивала тебя об этом, но ты отказался отвечать. Что связывает Изабель с Матиасом и Бальтазаром? Я рассказывала тебе о своём сне, в котором Изабель, похоже, была с ними знакома. Но ты продолжаешь молчать. Почему? Мне необходимо знать.

Губы Малика изогнулись в загадочной улыбке, словно его позабавила какая-то шутка, понятная лишь ему одному.

— Ты начинаешь вспоминать, Оливия. Пока не всё, но воспоминания уже есть, где-то в глубинах твоего сознания.

— Тогда расскажи, что их связывает, — потребовала я, чувствуя, как нарастает раздражение.

Он покачал головой.

— Иногда нужно самой пройти определённый путь, чтобы понять смысл путешествия. Но кое-что я тебе всё-таки скажу: Бальтазар не всегда был тем чудовищем, каким мы знаем его сейчас.

— Не всегда был злодеем? — Я не смогла скрыть скепсиса в голосе.

— Нет, — ответил Малик. — У него были свои недостатки, да, но он не был злым по своей природе. Он совершил ужасные ошибки: пытался убить тебя, пытался сжечь заживо. Непростительные поступки. Именно Матиас сделал Бальтазара таким, какой он сейчас. И Алина тоже приложила к этому руку.

Сердце бешено колотилось от страха и любопытства. Паутина нашего прошлого была сложной и мрачной, а мне мучительно хотелось наконец во всём разобраться. Я снова отвернулась к окну, нуждаясь в небольшом пространстве, чтобы собраться с мыслями.

— Оливия? — Голос Романа вырвал меня из пучины размышлений, а его тёплая ладонь легла мне на плечо.

Я подняла на него глаза. Тревога в его взгляде отражала смятение, царившее у меня в душе.

— Вокруг нас столько тайн, — произнесла я, перекладывая Луну на другую руку. — Столько всего начинает всплывать наружу. И раз уж речь зашла о моей матери… Перед рождением Луны я случайно подслушала один разговор.

Роман напрягся, а его взгляд стал острым, словно клинок, обнажённый перед битвой.

— Что именно? — тихо спросил он, прекрасно понимая, что за стенами, украшенными роскошными гобеленами, могут скрываться чужие уши.

— Матиас и моя мать… — Эти слова оставили горький привкус во рту. Луна беспокойно зашевелилась у меня на руках, словно почувствовав напряжение. — Они разговаривали вполголоса в гостиной, когда я шла на кухню.

В углу комнаты Малик прислонился к дверному косяку. Я почти забыла о его присутствии, пока он не издал тихое цоканье языком, в котором, казалось, смешались скепсис и любопытство.