Сэм задумчиво кивает и отправляет в рот ломтик бекона. Как же Алекс приходится роднёй этим людям?

Женщина называет год.

— Ты ведь участвовала в котильоне в тот сезон, правда? Я знала нескольких девушек из того круга благодаря своей невестке. Возможно, ты её знаешь. Роуз Дженкинс? Хотя это её фамилия после замужества. Раньше она была Роуз Ричардсон.

— Простите, а кем вы приходитесь Алексу? Я пытаюсь разобраться в его родственных связях. У него так много родственников, — мягко и почтительно спрашиваю я.

— Отец Алекса и мой муж — родные братья. Я мама Бо.

— А-а. Вот оно что!

Значит, передо мной женщина, которая произвела на свет этого самодовольного Бо. Любопытно.

Она называет своё имя — Банни, сокращённо от Барбары, — а я накалываю на вилку ещё один кусочек фрукта.

Котильон — неотъемлемая часть жизни таких людей. Это торжественный бал, на котором юных дебютанток официально представляют обществу. Пережиток другой эпохи. По-моему, подобные мероприятия — удел богачей и снобов. Мои родители даже не рассматривали возможность того, что я стану дебютанткой. Мама однажды упоминала об этом, но исключительно в контексте того, насколько сексистской была эта традиция. Разумеется, Сабрина тоже не участвовала в котильоне. Одна мысль об этом вызывает у меня желание кататься по полу от хохота.

— Так вот, я же спрашивала, Иви: в каком году ты участвовала в котильоне?

— Нет, простите. Боюсь, вы меня с кем-то путаете. Я не участвовала в котильоне.

И снова все за столом поворачиваются ко мне, отчего я начинаю чувствовать себя неуютно.

— Не участвовала? — Женщина хмурится. — Я готова поклясться, что в той группе была какая-то Иви.

Я оглядываюсь: все смотрят на меня с любопытством. Неужели так необычно, что я не была дебютанткой? Знаю, что в некоторых южных штатах это очень распространённая традиция, но в колледже я познакомилась с множеством девушек, которые тоже в ней не участвовали.

— Нет, — твёрдо отвечаю я, вспоминая маму. И мне этим гордиться, хочется добавить, но я сдерживаюсь.

Я отламываю кусочек круассана и отправляю его в рот. Банни поджимает губы. И это тётя Алекса? С каждым мгновением эта ветвь семейства нравится мне всё меньше.

Мистер Дженкинс, сидящий во главе стола, усмехается.

Похоже, он прекрасно понимает всю нелепость происходящего.

— Думаю, она первая девушка, с которой встречается Алекс и которая не была дебютанткой.

— Похоже, он перебрал весь светский справочник, — громогласно хохочет мистер Дженкинс, и весь стол взрывается смехом.

Господи боже мой. Он действительно только что сказал это вслух? Я нервно оглядываюсь, но никто не встречается со мной взглядом. Он произнёс это так убедительно, что я начинаю сомневаться в словах Алекса о том, будто его репутация ловеласа была всего лишь притворством.

Кусок круассана смешивается с комом, застрявшим у меня в горле, и я торопливо запиваю всё водой. Сколько ещё мне придётся здесь сидеть после такого унижения? Десять минут? Пять? Хотя бы тридцать секунд? Мне хочется плеснуть в них кофе и разбить эту дорогущую фарфоровую посуду о стену.

Независимо от того, намеревалась ли семья Алекса дать мне это понять, одно стало совершенно очевидно: здесь я чужая.

Алекс — нет. Он так же прочно укоренился в этом высшем обществе, как и все сидящие за столом.

И пусть он хоть миллион раз повторит, что я красивая, умная и трудолюбивая. Пусть тысячу раз страстно меня поцелует. Пусть говорит, как прошлой ночью, что я совсем не похожа на других женщин, с которыми он спал, и что именно это ему во мне так нравится.

Но он никогда, никогда не выберет меня в качестве настоящей девушки, с которой захочет разделить этот мир.

Следующие десять минут становятся настоящей пыткой. За столом все молчат, и единственный звук — звон столовых приборов о тарелки.

— Чудесный сегодня денёк, — произносит кто-то нарочито бодрым тоном.

Все с энтузиазмом подхватывают тему погоды и начинают обсуждать, как прекрасно будет позже сыграть в крокет в саду. А я остаюсь наедине со своим унижением, словно меня оставили в нём вариться. Разумеется, эти люди будут исподтишка надо мной насмехаться. В их глазах я никто. Мне приходится приложить все силы, чтобы не разрыдаться. Горький кофе немного помогает.

Миссис Дженкинс возвращается с открытой бутылкой шампанского и наливает мне бокал, доливая апельсиновым соком.

— Вот, дорогая.

Я расплываюсь в улыбке, благодарная за то, что её не было в комнате, когда муж отпустил колкость насчёт Алекса и дебютанток, а все остальные рассмеялись.

— На улице такой прекрасный день. Думаю, я выпью это на веранде и подожду Алекса. Мне ещё нужно кое-кому позвонить.

Собрав всю свою смелость, я встаю и задвигаю стул. При этом у меня даже нет с собой телефона, да и звонить мне, собственно, некому.