Не ссы. Сдохнуть — не страшно. Страшно — сдохнуть тупо. А это сейчас как раз и происходило!

Выбирайся. ВЫБИРАЙСЯ!!!

Попробовал оттолкнуться. Но судорога победила.

В груди жгло. Хотелось вдохнуть! Так сильно хотелось, что не мог больше ни о чём думать!

И я не выдержал.

Рот открылся сам.

Хлынула холодная вода, привкус тины. Я дёрнулся, попытался кашлянуть, но только наглотался ещё.

Свет наверху расплылся.

Донёсся крик. Глухо, сквозь воду...

— ИШИ!!!

Потом что-то вцепилось мне в шиворот. Так сильно, что ткань впилась в шею. Потянули вверх.

И стало темно...

*

Первое, что я ощутил, кажется, губы.

Тёплые-тёплые.

И — воздух. Его вдували в меня.

Потом боль в груди. На неё давили, отпускали, снова давили.

— …двадцать восемь, двадцать девять, тридцать! — Голос над головой. Хриплый, срывающийся. — Дыши! Дыши, Иши! Дыши, ДЫШИ, слышишь меня?!

Снова воздух.

Меня вывернуло.

Кто-то сразу повернул набок. Я кашлял, давился, пытался вдохнуть и опять кашлял. Текло изо рта, из носа. Во рту было так мерзко, будто я успел не только воды нахлебаться, но и дно пожевать. Если бы ещё мелкий карп выпал, я бы уже не удивился.

В какой-то момент получилось вдохнуть.

Больно. Мало.

Ещё раз.

Открыл глаза.

Мокрые доски возле самой щеки. Чуть дальше — небо. Надо мной Рэйка.

Стоит на коленях, вся мокрая. Волосы прилипли к лицу, с подбородка капает. Губы посинели. Она что-то говорила, а я смотрел и не сразу понимал.

А взгляд…

Такого лица я у неё не видел. Ни разу. Никогда. Белое. Перепуганное до смерти. Как у человека, что открыл дверь, а за ней — пропасть.

Это она.

Воздух мне вдувала.

Выходит... Наш первый поцелуй был реанимацией? Блядь.

Даже не поцелуем. Искусственным дыханием. Охуенная романтика. Детям будем рассказывать. Если будут.

Какие, на хуй, дети, Петруха?! Ты только что чуть не сдох!

— Ты меня слышишь? — Рэйка держала мою голову на ладонях. Руки у неё ходили ходуном. — Иши, смотри на меня. Сколько пальцев?

— Три, — прохрипел я.

— Как тебя зовут?

Петруха Кабанов конечно.

— Иши.

— Какой сегодня день?

— Почитания… старших.

Она выдохнула и на секунду закрыла глаза. Потом сразу посмотрела на меня снова.

Надо было сказать спасибо. Или извиниться. За то, что полез, за то, что едва не утонул. За весь этот дурацкий день.

Я посмотрел на мокрые пряди у неё на щеках, на дрожащую руку и зачем-то выдавил:

— Секси… смотришься.

У неё дрогнули губы.

— Заткнись, — буркнула она. — Просто заткнись, дурачок.

Быстро отвернулась, вытерла лицо рукавом.

От озёрной воды, наверное.

И только тогда я увидел остальных.

Папаня, в нарукавниках, мокрый по пояс, стоял у причала и рыдал в голос, закрыв лицо руками. Тётя Тиаки бежала с охапкой полотенец, на ходу роняя одно за другим. Наоя сидел на досках чуть поодаль — мокрый, бледный, обхватив колени. Причёска всё ещё идеальная.

А за плечом Рэйки стояла Кадзуко-сан.

Она не смотрела на меня. Совсем. Смотрела на свою дочь. Молча, сняв тёмные очки. Тем самым взглядом, каким утром за завтраком. Только теперь в нём было что-то ещё. Как будто она долго решала задачу и наконец увидела ответ.

Мне снова пиздецки не понравился этот взгляд.

— Все отошли! — Рэйка уже стояла на ногах. Голос — как на операции, никаких соплей. — Мама, полотенца, все, сколько есть. Тётя Тиаки, в домике есть аптечка, мне нужен тонометр. Сато-сан! Сато-сан, посмотрите на меня. Дышите. Вы мне тоже нужны живым, сядьте вон там.

Папаня сел, где сказали. Всхлипывая.

Меня завернули в три полотенца и плед. Потом тётя Тиаки, не говоря ни слова, подхватила меня на руки. Вместе с пледом. Как невесту ёбнрот!

— Я сам… — хрипел я как подстреленный лось.

Вот только ни черта она не слышала.

Несла меня на руках до домика.

Тётя. В леопардовом купальнике.

Я закрыл глаза.

Пусть уж лучше все думают, что я без сознания.

* * *

Следующие два часа меня лечили. Все. Одновременно.

Рэйка мерила давление, светила фонариком в глаза, слушала лёгкие, прижимая к спине холодную штуку из аптечки. Тётя Тиаки грела воду в чайнике и заваривала травяной сбор, от которого пахло сеном. Кадзуко-сан молча развесила мои мокрые шмотки на перилах террасы и принесла сухие — папанины. Спортивный костюм. Розовый с «Yoga Daddy» на спине. Если есть ад, то в нём выдают именно такие.

Папаня сидел у изголовья и держал меня за руку. Плакал. Без остановки, уже часа полтора. Тихонько, деликатно, в платочек, но не переставая. Никогда не знал, что у человека может быть столько слёз, хватило бы искупать целый район.

— Пап. Я живой.

— Вижу, солнышко… — Всхлип. — Я просто… если бы ты… я бы…

— Пап.