Наоя покраснел и кивнул. Рэйка открыла рот, но Кадзуко-сан уже ответила за неё:

— Конечно, сходят.

И опять посмотрела на дочь. Долго, внимательно.

Мне этот взгляд почему-то не понравился.

Так или иначе допил чай.

Тётка Тиаки тем временем решила, что на обед будет рыба на углях. Только уголь надо найти нормальный, а не вчерашнее сырое говно.

Она, конечно, выразилась по-другому. «Некачественный», кажется, сказала. Но я понял, о чём речь.

— Там ещё дрова в сарае есть, — заметила Кадзуко-сан. — За домиками.

— Я схожу. — Встал сразу, пока кто-нибудь не передумал насчёт дров.

Папаша схватил меня за рукав.

— Ишуня, не надо! Там же щепки! Занозы!

— Пап, я в перчатках.

— У тебя нет перчаток!

— Найду.

И свалил, пока он не успел вспомнить, что мальчики не носят тяжёлое, не трогают огонь, не отжимаются на кулаках и вообще, по-хорошему, должны сидеть на веранде и вышивать, помазывая ебальник кремом.

Ага. Сейчас.

Мне бы хоть десять минут ни с кем не разговаривать. И дрова для этого отлично подходят.

*

Сарай оказался старый, воняло мышами. Дрова сложены под потолок, в чурбак воткнут топор, возле стены стоят лопаты. Нормальное место. Мужское. Хотя бы понятно, зачем пришёл и что делать. Никто не предлагает раскрыть чакру или послушать какую-то поеботу.

Набрал дров, прижал охапку к груди и повернулся к выходу.

В дверях стояла Рэйка.

Солнце светило ей в спину, лица толком не видно. Вокруг головы ещё и светится, будто нимб. Сразу ту суку-богиню вспомнил. Тоже красиво появилась, прежде чем жизнь испортить.

— Ты разве не карпов кормишь? — спросил я.

— Наоя кормит. Я сказала, что догоню.

Она вошла и прикрыла дверь. В сарае сразу потемнело, только через щели в досках свет пробивался, как через жалюзи.

— Рэйка, я дрова несу.

— Положи.

— Их ждут.

— Подождут.

Я постоял с охапкой и вернул поленья на место. Не потому что она сказала. Просто тяжело, а разговор, похоже, будет не на минуту.

Рэйка подошла ближе. Я отступил и упёрся спиной в дрова. Она поставила ладонь на полено рядом с моей головой.

Ёб твою мать. Прижали к стене. Как в здешних дорамах, клянусь.

— Ты сообщения в шесть пятьдесят две прочитал.

— Я рано встал.

— Я заметила. Ответить почему не мог?

— Не знал, что написать.

— «Хорошо» хотя бы. «Ладно». Смайлик, чёрт возьми, хоть какашку!

— Рэйка…

— Нет, сначала выслушай. — Она перевела дыхание и заговорила быстро: — Я не спала, потому что тётя Тиаки храпит как дизельный генератор. Вышла на причал. Сидела одна. Наоя увидел меня из окна, пришёл с какао. Разговаривали про детство, потом он сказал, что приехал ради меня. Я ответила, что мне никто не нужен.

Я молчал. Она смотрела мне в глаза, продолжая:

— Он попросил обнять его на прощание. Как давным-давно, на станции, когда они уезжали, а он ревел. Я ещё не успела ничего сказать, а он уже обнял. — Рэйка убрала руку с поленницы, провела ладонью по лбу. — Я сказала, что это лишнее. Он попросил ещё секунду. Прижался, голос дрожит… Я его по спине погладила, чтобы успокоился. Как пациента, не больше. Всё. И тут ты появился со своим «классно смотритесь». — Она выдохнула. — Вот и вся история. Больше ничего не было.

Тишина. На озере крякнула утка. Удачно, сука, крякнула. В тему.

Я смотрел на Рэйку. На синяки под глазами, на то, как она ждёт ответа. Верил ей. С самого начала, наверное, верил, просто не хотелось слушать.

Ибо что?

Да ни хуя. Ничего это не меняет.

Вчера на причале я понял одну простую вещь. Наоя — нормальный. Наоя — надёжный. Наоя будет ждать её с дежурства с охеренным омлетом. Ему через двенадцать дней не становиться её братом. Его можно привести куда угодно — к родне, к подругам, на работу, неважно. А меня — нельзя. Меня можно только прятать ото всех, ибо любовь между братом и сестрой, пусть и сводными и знающими друг друга месяц от силы, табу.

Хочешь, чтобы ей было хорошо, Петруха? Вот и отойди. Не мешай. Не ломай ей жизнь.

— Рэйка, ты мне ничего не должна объяснять.

Она моргнула.

— Что... что ты такое говоришь, Иши...

— Ничего не должна. Ты свободная женщина. Наоя — хороший парень. Готовит замечательно. Обнимайтесь, если хочется. Мне-то что?

— Тебе-то что?

— Ну да. Мы ж почти родня.

Она смотрела на меня так, будто я её ударил.

Потом она прищурилась.

— Ты ревнуешь.

— Я? С чего бы?

— Ревнуешь, Иши. У тебя вон на виске вена дёргается.

Вена, сука, действительно стучала, я прям ощущал, что лопнет тварь!

Нейрохирург, блядь. Всё видит. Даже голову вскрывать не надо, всё снаружи прочитала.

— Давление, — сказал я. — От дров.

— Ты их две минуты назад положил.

— Значит, ещё не прошло.

— Иши!