— Тебе двадцать два, ему восемнадцать. Живёте в одном доме. Я понимаю, сейчас вам кажется, что это навсегда. Но вы можете расстаться. Поругаться, разочароваться. Такое случается. И быстро заканчивается. Особенно в вашем возрасте, дочка. И кончается плохо, с криками, с хлопаньем дверей. И что тогда? Он пойдёт завтракать — ты на кухне. Вернётся домой — ты за стенкой. Иши у себя дома должен будет думать, как с тобой не столкнуться.

Рэйка молчала. Кадзуко продолжала:

— А его отец будет смотреть на это и не знать, что делать. Сына жалко, тебя жалко. Со мной поговорит, я с тобой. Потом ты соберёшь вещи и уедешь. Я тебя знаю, Рэйка. Ты не станешь там оставаться. В итоге, что? Сато-сан потеряет сына в собственном доме. А я потеряю тебя — потому что ты съедешь. И это я уже не говорю о том, что скажут люди? Что дочь и сын, ставший Нагасэ, крутят роман параллельно с родителями.

Она отстранила Рэйку и посмотрела ей глаза в глаза.

— Я не прошу тебя прямо сейчас разлюбить. Это невозможно. Но ты можешь ничего не делать. Не продолжать то, что между вами происходит.

Рэйка смотрела на мать:

— А если я не смогу?

Мама не ответила сразу.

Рэйка уже приготовилась услышать, что придётся. Что ради семьи можно и потерпеть, что через год она сама над собой посмеётся.

— Тогда скажи сейчас, — произнесла Кадзуко. — Я отменю свадьбу.

Рэйка выпрямилась.

— Мам, ты чего?

— Я серьёзно. Позвоню в ресторан, заберу залог. С Сато-саном поговорю. Как-нибудь объясню. Я не хочу, чтобы моя дочь была несчастна, потому что её мать решила на старости лет выйти замуж. — Мама даже не моргнула. — Скажи, Рэйка. Я всё отменю.

И Рэйка поняла, что она не шутит.

Мама сделает. Вот прямо сейчас встанет, наберёт номер, отменит всё. Она никогда не бросала слов на ветер. Откажется от всего ради неё. Сато-сан будет плакать, станет спрашивать, что случилось. Не сделал ли чего не так. Можно ли всё исправить. А потом Иши увидит его таким и возненавидит Рэйку за её эгоизм. А мама... мама будет стоять рядом с разбитым сердцем и лицом, по которому ничего не прочитаешь, и никогда, ни разу в жизни не скажет Рэйке ни слова упрёка.

И только Рэйка будет знать, почему у них не было свадьбы. Всю жизнь.

— Не надо. — Её голос сел, пропал до сипоты. Она откашлялась и повторила твёрже: — Не надо отменять, мам. Я… я всё закончу.

Кадзуко смотрела на неё.

— Ты уверена?

Хотелось сказать «нет». Конечно, не уверена. Она только сегодня едва не потеряла его, а теперь должна сама пойти и попросить больше к ней не подходить.

— Да.

Мама кивнула:

— Хорошо.

Снова обняла, прижала ненадолго. Потом поднялась, забрала свою банку.

У двери остановилась.

— И, дочка… Нао хороший парень.

Рэйка закрыла глаза.

— Мам, пожалуйста.

— Я больше не сватаю. Правда. Хочешь — не встречайся с ним. Но если позовёт поужинать, подумай. Просто ужин, ничего ему не обещай.

Рэйка не ответила.

— Или не обязательно с ним, — добавила мама. — С кем-нибудь, с кем тебе не придётся каждый раз себя останавливать. Чтобы ты хотя бы вспомнила, что отношения могут быть и такими.

Дверь закрылась.

Рэйка осталась сидеть. Взяла пиво, но оно уже согрелось. Поставила обратно.

За стеной опять смеялся Сато-сан. Пахло дымком и печёными яблоками.

Рэйка достала телефон, открыла переписку с Иши.

Набрала: «Нам надо поговорить».

Стёрла.

Нет. Такое по телефону не говорят.

Встала, сняла полотенце с головы. Подошла к маленькому зеркалу над умывальником, пригладила волосы.

Глаза красные. Губы — нормальные. Ни следа. Как будто сегодня ничего и не было.

А ведь было. Не поцелуй... и всё же, как забыть прикосновение его губ? И те вдохи. Самые важные четыре вдоха в её жизни. Но ни один из них нельзя было назвать поцелуем.

Она взглянула на своё отражение ещё раз, хлопнула по щекам и сказала:

— Ладно, Нагасэ, режь.

Так ей говорили старшие хирурги, когда нужно было начинать, а не стоять над столом и бояться, что что-то может пойти не так. Просто брать скальпель и работать. В операционной она после этих слов и начинала. Вот только сейчас всё стояла перед зеркалом и стояла, не в силах заставить себя выйти.

* * *

Когда в дверь постучали, я уже знал, кто это.

Не потому, что у меня какое-то там шестое чувство, нихуя. Просто папаня стучит часто и весело, как дятел на кофеине. Наоя — дважды и деликатно, будто извиняется. Тётя Тиаки вообще не стучит, а сразу вламывается. Кадзуко-сан стучит один раз, как точку ставит.

А тут — три раза, как дома. С заминкой перед третьим. Будто человек хотел остановиться на втором, но не смог.

— Заходи.

Рэйка вошла, прикрыла дверь. Переоделась в сухую футболку и штаны, волосы оставила распущенными. Они ещё не высохли. Глаза красные. Без косметики.

Другой, может, и не заметил бы всех этих мелочей, я заметил.

Она стояла у двери. Посмотрела на меня: торчащий розовый воротник «Yoga Daddy», три одеяла, снаружи только голова.

Даже не улыбнулась.

Видать настроение говяное. Я бы на её месте хоть что-нибудь сказал про мой прикид.

— Как ты?

— Живой. Твоими молитвами.

— Не молитвами. Компрессиями.

— Ну, ими.