— С парой друзей. — Пауза. Я делаю вид, что мои плечи не опустились от облегчения, когда он не сказал «с какой-то женщиной». — А ты?

— Чарли меня пригласил, но я его давно не видела.

Не знаю, говорит ли из меня алкоголь или я окончательно свихнулась. Все, что я понимаю — мозг не успевает вмешаться, прежде чем я снова поднимаюсь на ноги и говорю своему начальнику:

— Пойдем. Я хочу надрать тебе задницу в дартсе.

— В дартсе? — повторяет он своим хриплым голосом, которым он обычно говорит только в Логове.

— Ты же играл когда-нибудь? — У нас в баре висит мишень и стоит бильярдный стол, но я ни разу не видела, чтобы он играл.

Он не отвечает. Вместо этого выбирается из кабинки, весь этот гигантский рост и ширина плеч, и делает шаг вперед, так что меня накрывает его тень. Передо мной грудь такая широкая, что ткань темной футболки натягивается, словно вот-вот лопнет.

— Ты спрашиваешь, играл ли я в дартс? — Он наклоняет голову, и в глазах вспыхивает тихий вызов.

Вот это новость. Я никогда не слышала, чтобы Трэвис звучал почти… игриво.

Я прищуриваюсь и не отводя взгляда спрашиваю:

— Ну так играл?

Он тихо смеется. Качает головой, будто не верит моему вопросу, и я почти уверена — так сильно он не развлекался весь последний год.

Он жестом указывает в глубину паба:

— После тебя.

По дороге к мишени я не вижу ни Чарли, ни Лолу, зато замечаю друзей Трэвиса, среди них Джоша — именинника. Еще одна компания играет в бильярд рядом, но по сути мы с Трэвисом тут одни. Бабочка в моем животе отлично это понимает.

— Хочешь позвать своих друзей? — спрашиваю я.

Но он качает головой.

— Они слишком заняты поисками дамы на ночь.

А ты — нет?

Я снова напоминаю себе, сердце колотится, что личная жизнь Трэвиса — вообще не мое дело. И, возможно, я только сберегу себе нервы, не влезая туда.

— Ладно. Кидаем по дротику, кто ближе — тот начинает, — предлагаю я, собираю дротики и отдаю ему половину.

Мой начальник стоит прямо, не сводя с меня глаз.

— Начинай.

— Я не против второй.

— Я настаиваю.

Ну почему он всегда такой… внимательный? Сначала довел меня до машины, потом закупил прокладки и тампоны в туалет бара, а теперь это? Я понимаю, что это просто элементарная забота, но я привыкла к меньшему. Намного меньшему.

Когда я сказала, что надеру ему задницу, я не шутила. Для человека, который ни разу не играл в дартс в детстве и увлекся им только благодаря дешевой мишени из супермаркета, я чертовски хороша. И доказательство — дротик, попавший в наружное кольцо.

Я ухмыляюсь, глядя на Трэвиса. Его улыбка почти призрачная, но мне кажется — я ее вижу.

— Впечатляет.

Я сияю от похвалы, но гордость держится недолго. Через секунду его дротик ложится точно в яблочко — с такой легкостью, что я поверила бы, скажи он, что трижды выигрывал чемпионат мира.

Хуже всего то, что он даже не комментирует. Просто обходит меня, оставляя пространство, чтобы я бросила второй дротик. Он прекрасно знает, что я не выиграю у него и получает удовольствие от каждой секунды.

Я бросаю на него откровенно возмущенный взгляд через плечо:

— Предатель.

Он снова смеется. Да у него точно температура. Я никогда не видела, чтобы он был настолько расслаблен.

— Давай. Надери мне задницу.

Он дразнит меня. Трэвис дразнит меня.

— О, еще как. — Не надеру, и мы оба это понимаем. Но раз уж я прирожденный мастер позора, а язык у меня работает быстрее мозга, я выпаливаю: — Может, сделаем ставки поинтереснее?

Он приподнимает бровь, взгляд внимательный, заинтересованный:

— Насколько интереснее?

Заткнись, пока можешь, Элли.

Это твой начальник.

— А если… — Сердце так грохочет, что я боюсь: он сейчас услышит. — Если я выиграю, ты месяц будешь носить один из моих браслетов. Я тебе его сделаю. — Я показываю запястье, где при тусклом свете поблескивают крохотные бело-розовые бусины. — Договорились?

Он коротко кивает.

— А если выиграю я? — спрашивает так, словно исход ему уже известен. Вполне вероятно, что так и есть.

Я пожимаю плечами.

— Не знаю. Чего ты хочешь?

— Ничего.

— Не будь занудой.

— Я не зануда.

— Самую малость.

— Ладно. — Он меняет опору с ноги на ногу. — Если выиграю я, ты скажешь мне, почему красишь волосы в коричневый.

У меня пересыхает во рту. Я знала: Трэвис что-то заподозрит, когда увидел, как я пытаюсь спрятать коробки с краской. Но одно дело — догадаться, и совсем другое — вслух спросить. И все-таки…

Я больше не хочу врать. Я врала слишком много — и с каждой мелкой или крупной ложью во мне что-то отмирало.

Но сказать правду я тоже не могу. Не могу.

Лгу я не потому, что мне нравится или хочется внимания. Доверие — роскошь, которую я больше себе не позволяю. И да, я знаю Трэвиса, но я не знаю его. Я не могу рискнуть.