Он шумно втянул воздух.

— Извини, — пробормотала я, отпуская его руки. — Не хотела все испортить.

— Ты ничего не испортила, — он провел рукой по волосам. — И да, я в твоей команде. Как и Кэл, Ло, Салли, Слоан, Тиа и ребята. Даже этот чертов кот. Вся наша сумасшедшая семья.

— Ты даже не представляешь, как тебе повезло, — ответила я, чувствуя, как к глазам подступают слезы. — Твоя работа важна, и ты делаешь ее вместе с теми, кого любишь, и кто любит тебя.

Он выдохнул.

— Это мне нужно благодарить тебя, — сказал он с легкой морщинкой между бровей. — Пока ты не появилась, я даже не понимал, как много держу в себе. Как перепутались мои приоритеты.

Не дожидаясь ответа, он потянул меня к переходу — загорелся зеленый.

Быть рядом с ним здесь казалось чем-то нереальным. Город изменился, но, пока мы шли по улицам вместе, все было так, будто время повернулось вспять. Мы болтали без конца, смеялись, вспоминали, и прошлое переплеталось с настоящим.

— Мы ведь неплохо проводили время, — сказал он тихо, когда мы миновали мощеные улочки Северного Бостона, направляясь к ресторану Genaro.

— Да, — улыбнулась я, ощутив призрак того самого легкого, волшебного чувства, которое бывает только в молодости — когда ты влюблен и ничто не давит на плечи.

— Надеюсь, пицца все еще такая же вкусная, как раньше.

— Энцо, жених Далии, клянется, что да. Он ведь из Бостона, знает, о чем говорит.

Он придержал для меня дверь и провел через маленький зал с клетчатыми скатертями и свечами в бутылках из-под вина прямо к окошку на вынос.

Запах ударил сразу, накатив волной ностальгии. Я любила пиццу, но ни один нью-йоркский ресторан так не пах.

Из-за стойки выглянула невысокая женщина с седыми кудрями, собранными под платок.

— Чего желаете? — спросила она с густым бостонским акцентом.

Брайан взглянул на меня, я кивнула. Мой заказ за все эти годы не изменился.

— Кусок с грибами и кусок с пепперони, — ответил он.

С бумажными тарелками в руках мы вышли на улицу. Куски были такие же огромные, как двадцать лет назад, свисали с тарелки с обеих сторон. Корка была тонкая, и чтобы она не согнулась, пришлось держать двумя руками. Мы перешли улицу и сели на скамейку в парке Норт-Сквер.

— Здесь стало лучше, чем раньше, — заметил Брайан между укусами, окидывая взглядом сад со скульптурами и аккуратные клумбы.

Я кивнула на серый домик через дорогу — руки были заняты.

— Это дом Пола Ревира. Хорошо, что об этом местечке теперь заботятся. Мы узнали сегодня на экскурсии, что еще в шестнадцатом веке здесь собирались люди. Тут даже был дом собраний, где обсуждали важные шаги Революции.

Он улыбнулся. Вокруг туристы болтали, щелкали фотоаппаратами, а прохладный вечерний воздух пах едой и чем-то новым, обещающим.

— Есть место для канноли? — спросил он, доедая корочку. Мы сидели вплотную на узкой каменной скамейке, колени соприкасались. Ничего не изменилось: он по-прежнему мог проглотить целый кусок пиццы и остаться голодным.

Я выпрямилась и кивнула.

— Mike’s или Modern?

Он поднялся, забирая у меня тарелку.

— Разумеется, Modern. Да, многое поменялось, но ты же не думаешь, что я предал свои принципы каннолли?

— Не была уверена, что ты не сменил лагерь, — поддела я.

Он откинулся назад, приложив руку к груди.

— Никогда.

Его борода почти скрывала крошечное пятнышко соуса у уголка губ. Если бы я не смотрела на него так пристально, наверно, не заметила бы. Но теперь, когда увидела, не смогла удержаться — провела подушечкой большого пальца, стирая след.

Мы часто касались друг друга, но никогда по-настоящему близко, если не считать того раза, когда держались за руки на концерте. Вину за потерю осторожности я свалила на нахлынувшую ностальгию.

Стоило лишь пальцу коснуться его губ, я поняла, что совершила ошибку. Затаив дыхание, быстро отдёрнула руку.

Но он перехватил меня за запястье. Его золотистые глаза потемнели, словно расплавленный янтарь, когда встретились с моими. Он удерживал мою руку, наклонившись ближе, но не слишком. От его близости у меня осталась только одна мысль — о его губах и о том, как невыносимо хочется их поцеловать.

Абсурд. Мне сорок один, я мать двоих детей, а веду себя, как влюбленная студентка.

Но ничего этого не имело значения.

Я сама сократила расстояние.

Когда наши губы соприкоснулись, за веками вспыхнули фейерверки. Вместо нежной ностальгии меня окатила волна чистого жара.

Он прижал меня ближе и ладонью обхватил подбородок, его губы мягкие, но настойчивые.

Будто тело само решило за меня — я потянулась к нему, почти усаживаясь на колени.

Поцелуй не был неприличным, вокруг были люди. Но он был осознанным. Его губы двигались уверенно, требовательно, заставляя мои разомкнуться, и я растаяла в нем. Это было новое и знакомое одновременно — живое, трепетное.