Джинджер открывает бутылку воды и вкладывает её мне в руку. Я пью, и у воды вкус послушания и любви.

Натмег кормит меня кусочками пирога и целует мой язык, когда я облизываю вилку, а затем укутывает меня в плед, который якобы вовсе не приносил.

Клоув бережно вытирает меня тёплыми салфетками и приклеивает под кухонным островом игрушечные глазки, которые я не обнаружу ещё несколько месяцев.

Синнамон стирает муку с моих коленей, целует их с обратной стороны, затем мои губы и, наконец, основание ладони.

Мы сползаем на пол, превращаясь в кучу тел, укутанных пледами. Я посередине, потому что так сказала и потому что именно там моё место.

Шарф соскальзывает со стула и превращается в подушку под моей головой, потому что даже неодушевлённые предметы знают своё место.

— Скажите, — сонно и самодовольно бормочу я.

— Наша королева, — отвечают они, теперь уже тише.

— Вы мои, — произношу я с нежностью, в которой прячется жестокость. — А я ваша.

Они стонут так, словно я пронзила их чем-то сладким.

Чек печатает последнюю строчку, аккуратную и полную ликования:

Мы смеёмся, одуревшие от удовольствия и усталости. После сахарного подъёма нас накрывает сонливость. Вода помогает прийти в себя. Плед укрывает нас. Миксер, к счастью, молчит. Мы превращаемся в кучу тёплых зверушек, наше дыхание постепенно выравнивается, а сердца отбивают настоящую кухонную симфонию.

Долгое время никто из нас не шевелится.

Я закрываю глаза. Каждую мою ладонь сжимает чья-то рука, колено прижимается к бедру, крыло укрывает голени, в волосах застряли блёстки, икры перепачканы мукой. А на душе царит такой покой, что на вкус он напоминает восхитительный пирог, остывающий на подоконнике. И никто его не украдёт, потому что этот дом принадлежит демонам.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Город всё глубже погружается в октябрь. Окна светятся густым медовым светом. Листья кружатся, словно конфетти, которое прекрасно знает, в честь чего устроен праздник. Моя квартира пахнет сахаром, дымом и той самой корицей, чей вкус ощущаешь где-то за зубами. Чек на холодильнике тихонько гудит и сворачивается по краям, словно довольный кот. Стоит мне прикоснуться к нему, как термочернила вспыхивают.

Дверь не открывается — она даёт согласие. Через порог переступают Синнамон, Натмег, Клоув и Джинджер.

Синнамон несёт пучок коричных палочек, перевязанных чёрной лентой.

Натмег осторожно держит поднос с металлической миской, венчиком и охлаждёнными сливками.

У Клоува в кулаке зажата целая охапка чековой бумаги: чеки из Starbucks, квитанции из магазинчика на углу и сам проклятый контракт, переливающийся тонкими шелковистыми полосками.

Джинджер держит бархатную коробочку размером с маленькую тайну. Он встречается со мной взглядом, и комната обретает устойчивость, хотя одновременно словно накреняется.

— Алтари не находят, их возводят, — произносит Синнамон тёплым, уверенным голосом. — Позволишь нам возвести твой?

— Да, — отвечаю я. — Соорудите мне что-нибудь, на чём я смогу сидеть и совершенно неприлично себя вести.

Они принимаются за работу, а я даже не двигаюсь с места.

Коричные палочки переплетаются в их руках.

Клоув пропускает между ними полоски чековой бумаги. Чернила поблёскивают крошечными квадратиками, в которых при каждом прикосновении их пальцев появляются красные галочки.

Натмег вручную взбивает сливки до мягких пиков, медленно и непристойно, так что мышцы его предплечья перекатываются под кожей.

Джинджер закрепляет каждую деталь — бант, узел, грузик, — пока наконец не вырисовывается законченная форма: низкий, порочно выглядящий трон, пахнущий пряностями и обещаниями, запечатлёнными на бумаге.

— Твоя корона, — произносит Натмег, поднимая венчик, словно священную реликвию.

Сливки образуют мягкие, безупречные пики.

Он пробует их, затем кормит меня с обратной стороны ложки, балуя и одновременно проявляя трогательную осторожность.

— Для сладости, — объясняет он. — Тебе позволено первой попробовать себя на вкус.

Клоув тихонько смеётся. Он сплетает полоски чековой бумаги в гирлянду. Надпись «Здесь живёт согласие» вьётся среди переплетений, самодовольно поблёскивая.

— Носи свои правила, — говорит он. — Преврати их в украшения.

Джинджер открывает бархатную коробочку.

Внутри, на подложке из ткани цвета полуночи, лежат ошейники. Не чокеры, а именно ошейники. Узкие кожаные полоски, чёрные, словно копоть на плите. На внутренней стороне каждого крошечными буквами выгравировано имя, которое каким-то непостижимым образом можно безошибочно прочитать даже вверх ногами: Синнамон, Натмег, Клоув, Джинджер. Пряжки поблёскивают, словно то самое мгновение перед заветным «да».

— Скажи слово, — просит Джинджер. Его голос низкий, чуть дрожащий на последних нотах, именно такой, каким мне нравится его слышать. — Сделай это законом.