Натмег опускается на колени и придвигает меня вперёд, согревая ладонями бёдра снизу. Получив разрешение, он принимается ласкать меня ртом, благоговейно и жадно. Его движения то осторожные, то нарочито беспорядочные — именно так, как мне нравится. После каждого движения языка он поднимает на меня глаза, проверяя, не нужно ли замедлиться или, наоборот, ускориться. И от осознания собственной власти я схожу с ума.

Клоув опускается на колени у ступеньки моего трона и целует мои колени, словно обязан воздать хвалу суставам, благодаря которым я могу раздвигать ноги. Он шепчет прямо в кожу нелепые клятвы: «Королева моих дурных затей», «Святая покровительница блёсток и оргазмов» — и каждая попадает точно в цель. Он выглядит как грех и обожание, заключённые в одну проблему в обличье мальчишки, которую я решила не решать.

Джинджер берёт моё запястье обеими руками и подстраивает дыхание под моё. Он хвалит меня голосом, от которого корона на голове кажется тяжелее.

— Умница, — произносит он тихо и настойчиво. — Вот ты где. Ещё сильнее. Да. Именно так. Ты просишь — мы даём. Оставайся там, где тебе хорошо. Направляй нас туда, где хочешь большего.

Чек у моего бедра тихонько гудит и нагревается.

Я один раз нажимаю на пункт «ОРГАЗМЫ (МОИ)» и чувствую, как жар скользит вверх по позвоночнику. Но сдерживаю его, потому что я жестокая королева. И жадная. Пальцами поворачиваю лицо Синнамона и прерываю поцелуй ровно настолько, чтобы заговорить.

— Меняемся, — приказываю я. — Клоув, мои губы. Натмег, продолжай рукой в том же ритме. Синнамон, оставь метку там, где её не скроет корона. Джинджер, шепчи мне на ухо.

Они повинуются без малейшего промедления.

Клоув поднимается ко мне и целует, осыпая меня блёстками и восторгом.

Натмег медленно вводит в меня пальцы, сгибает их, замирает и сохраняет именно такое давление, пока мои бёдра не сжимаются вокруг его предплечья.

Синнамон наклоняется, обхватывает губами округлость моей груди и кусает. На коже расцветает метка — такая, которую я смогу выставить напоказ или спрятать, но никогда не забуду.

Губы Джинджера находят моё ухо, и он изливает в него сладость, от которой почти больно.

— Посмотри, что ты с нами делаешь, — тихо произносит он. — Посмотри, как мы ради этого живём. Посмотри, как ты берёшь то, о чём просишь, и делаешь этот мир лучше.

Я смеюсь на судорожном вдохе, и смех звучит как стон, в который облеклась сама правда.

Стёкла окна запотевают по углам. Корона из взбитых сливок оседает и сползает, сладкая холодная капля стекает по виску. Я ловлю её пальцем. Клоув слизывает сливки с таким звуком, что миксер на столешнице вздрагивает.

— Ещё, — нетерпеливо приказываю я. — Быстрее. Синнамон, снова ко мне. Клоув, вниз. Натмег, корми меня между движениями. Джинджер, скажи «моя».

Джинджер даже не спрашивает почему. Он произносит это, прижавшись губами к моему пульсирующему запястью, словно ставит клеймо, не обжигая кожу.

— Моя.

Повторяет ещё раз, ниже и более хрипло:

— Моя.

А в третий раз произносит так, словно даёт обещание, которое намерен сдержать, и одновременно просит прощения.

— Моя.

Я снова нажимаю на пункт «ОРГАЗМЫ (МОИ)», потому что хочу получить сразу целую пригоршню. Сначала удовольствие прорывается яркими искрами, а затем накатывает низкой, перекатывающейся волной, которая снова и снова подхватывает меня. Такой оргазм похож на перемену погоды, которую замечает весь город.

Они поддерживают меня, пока волна не схлынет. Синнамон — губами и ругательством, выдохнутым прямо в мою киску. Клоув — нелепыми похвалами, которые шепчет у моего бедра. Натмег — уверенными движениями пальцев и нежными поцелуями в колено. Джинджер — дыханием и голосом, одновременно удерживая меня на земле и вознося к небесам.

— Ещё, — произношу я, едва сумев перевести дыхание, и я настолько ужасна, что действительно этого хочу. — Но теперь слушайте внимательно.

Я добавляю в голос сахара, пряча под ним ножи.

— Никто другой не прикоснётся ко мне, если на нём нет моего ошейника. Никто другой не станет за мной ухаживать, если я сама этого не захочу. Я не товар на экспорт. Не декорация для красивых фотографий. Я — погода в этом доме и в ваших домах. Вы стоите передо мной на коленях, потому что сами этого хотите, а не потому, что мне нравится ломать вас ради развлечения. Вы сами ломаетесь ради меня. И вам это нравится.

— Да, моя королева, — отвечают они хором, измученные и полные обожания.

— Когда я разрешу вам кончить, скажете спасибо, — приказываю я, и то, как они вздрагивают, подсказывает мне, что следующая минута доставит мне неприлично много удовольствия.

Я указываю пальцем.

— Синнамон. Сейчас.

Он содрогается, прижавшись лбом к моему бедру, и повинуется, словно мужчина, который обожает правила, когда они имеют мой вкус.

— Клоув. Смотри мне в лицо, пока кончаешь.

Он жалобно скулит, но выполняет приказ. Его глаза огромные, влажные, до смешного прекрасные.

— Натмег. Медленно. Растяни удовольствие.

Он ухмыляется, совершенно измученный, но терпеливый.

— Джинджер. Попроси.

— Пожалуйста, — хрипло произносит он. — Пожалуйста, позволь мне.