Мы наконец-то стали те людьми, которыми всегда должны были быть, и каждое твоё маленькое действие — магия . Ты держишь свои бледно-розовые пушистые тапочки у своей стороны кровати. Две маленькие хрюшки, которые воспринимаются как домашние питомцы. Ты фанатка молока. Я это знал, но не представлял масштабы бедствия. Из-за тебя в моём холодильнике всегда две коробки двухпроцентного молока. Одна открытая, одна в ожидании. Мне нравится жить с тобой. Ты нервничаешь. Ты волнуешься и планируешь. Ты дразнишь меня, что я аккуратист, и я говорю тебе, что вовсе не педант и в шутку зову тебя неряхой. Это заигрывания. И ты — то, что ты ешь, то, с чем живёшь. Я учу тебя пользоваться метлой — ты росла с приходящей уборщицей в доме, а Беверли-Хиллз, Мичиган, вполне может быть в Кали-ёбаной-форнии — и ты снимаешь с меня часть нагрузки, Энни   (это отсылка к знаменитой песне The Band — «The Weight»).  Я оставляю свою пустую кружку на деревянном столе. Без подставок. Жизнь коротка.

Спроси об этом у Дика! Ужасно, но что сказать? Я счастлив.

Мы есть друг для друга. Ты проваливаешь собеседование в “Carnegie Corporation”, и я проваливаю своё собеседование в книжном магазине в центре, но ты доверяешь мне, когда я говорю, что всё в порядке, когда я говорю, что это только начало пути. И я, в свою очередь, доверяю тебе, когда ты говоришь, что   я   найду свой  «Магазинчик за углом» — так же, как ты нашел меня, Кьюсак.  Теперь я знаю тебя куда лучше, чем до того,  как мы съехались. Ты не моешь ванну после душа и носишь одни и те же трусики два, иногда три дня подряд. Тампоны валяются рядом с моими полотенцами, и ты спишь в футболке моей матери с логотипом “Нирвана”, и иногда ты любишь просто посидеть в одиночестве, глядя в окно.

— Ты уверен, что я тебя не раздражаю, Джо?

— Вовсе нет. Всё идеально. Мне как раз хочется почитать.

— И ты не думаешь, что это странно, что у меня такой аналог чтения?

Это странно, но я начинаю понимать, что ты имела в виду то, когда произнесла ту фразу на первом свидании. Ты визуал. И я думаю, поэтому мы так хорошо подходим друг другу. Я чтец. Мне нужно переворачивать страницы, а тебе нужно видеть, как движется мир. Я знаю, что на самом деле происходит, когда ты сидишь в этом пухлом кресле. Ты Мисс Одиночество, гадающая, какова твоя цель в жизнь, и есть только одна вещь в этом большом холодном городе, которая наполняет тебя уверенностью.

Ты ждёшь, когда мимо проедет туристический автобус с рекламой « Секса в большом городе ». Ты никогда не говоришь мне, что видишь его. Но я наблюдаю за тобой, Вэйл. Ты вцепляешься в подлокотники и выпрямляешься. Когда ты видишь этот автобус, то получаешь дозу адреналина. Ты приехала сюда. Ты это сделала. Ну и что, что твой дядя повлиял? Ты попала на телевидение, узнала о розовых страницах . Ты веришь в себя и помнишь, что чего-то достигла. Потом автобус проезжает мимо, и ты сидишь дальше,  как обычная тревожная двадцатипятилетняя девушка, которая съехалась со своим невыносимо милым парнем-подростком.

Невыносимо милый.

Так ты описала меня своей матери. Я не скрывал, что в курсе. Я сказал тебе, что слышал,  как ты говорила по телефону, и это было невыносимо мило, как ты покраснела и забормотала, что жизнь со мной прекрасна, что я никогда тебе не изменю.

Ты проводишь рукой по моим волосам.

— Кто ты?

— Джо Голдберг. Семнадцать и двадцать один. Ты ударилась головой и забыла?

— Ну, как тебе удается быть таким милым? Я серьёзно, Джо. Мне любопытно… Твоя мама живет совсем рядом, но она никогда не звонит, и ты никогда не упоминаешь отца, и я просто… Почему ты такой милый со мной, если никто никогда не был мил с тобой?

Я целую твою руку, ту, что только что касалась моей головы.

— Легко. У меня есть ты.

А потом я смотрю на часы. Мы опаздываем. Одна из твоих восьмидесяти миллионов подружаек играет в спектакле в тысяче миль от Бродвея. Они ставят « Ближе », и это твоя любимая пьеса, так что мы идём туда. Я нервничаю, Вэйл. Мне нравится находиться в нашем коконе. И всё так хорошо. Неужели мы правда хотим поменять его на целый ботанический сад  придурков, запертых в несомненно маленьком, вонючем чёрном ящике театра?

Да, хотим, поэтому я не жалуюсь. Я знаю тебя, Вэйл. Я знаю, как это бывает.

Девушки.

Я надеваю свои джинсы Ромео, те, что были на мне на нашем первом свидании, и ты присвистываешь.  

Я отвечаю показушными аплодисментами.

— «Ближе».

— Ха.

— Нет, я имею в виду, ты почти сделала это. Ты почти что смогла свистнуть.

Ты хлопаешь в ладоши, и это наш маленький проект на эту неделю. Мы учимся свистеть.

— Ладно, Кьюсак. Ты наконец готов свалить из этого киоска с мороженым?