Марк делает именно это: прижимается головой к камню, тяжело опустив веки. Даже сейчас он бессознательно пытается склонить меня освободить его. Его губы размыкаются, и показывается кончик клыка.

— Давай договоримся, — хрипит он. — Сними заклинание, и я уберу камень.

— Я не заключаю сделок с дьяволом.

Я снова толкаю каменную плиту. Паника, которую я так старалась не допустить, теперь с головокружительной скоростью поднимается внутри.

— Ты дура.

Я смотрю на него в упор.

Он обнажает клыки.

— Знаешь, сколько раз я был на волосок от смерти? У тебя даже здравого смысла не хватает согласиться на то, что тебе предлагают, чтобы выжить. — Он презрительно фыркает. — Я все равно со временем исцелюсь, мое тело вытолкнет твой проклятый кол, а ты умрешь. Ты недостойна убить меня, если даже себя спасти не смогла.

Недостойна.

От ненависти к нему дыхание перехватывает. Она становится еще сильнее оттого, что его слова бьют в какую-то фундаментальную часть меня. Я ненавижу его за то, что он унижает меня, и за то, что он прав. Ненавижу себя за то, что у меня нет магии, которой обладали родители, и за то, что я слишком слаба, чтобы сразиться с ним.

— Я никогда не стану с тобой договариваться. Ты убил моих родителей. Ты разрушил мою жизнь. И что с того, если на этом она закончится? — Я оскаливаюсь. Голос дрожит. — По крайней мере, я заберу тебя с собой.

Он замирает так, что мне становится не по себе.

— Я убил твоих родителей?

— У вампира вдруг проснулась совесть? — спрашиваю я с горечью.

— Когда? — Его взгляд скользит по моему лицу.

— Мне было восемь. Ты убил их всего в пятидесяти милях отсюда.

— Лет двадцать назад или около того?

— Так ты признаешь это?

— Я ничего не признаю. — Он склоняет голову. — Продолжай.

Какой же высокомерный. Просто, блядь, невероятно высокомерный. Мысли путаются. Он практически признал, что был там. Неужели он хочет, чтобы я заново пережила прошлое потехи ради?

— Расскажи мне, — приказывает он.

— Ладно.

Я роняю руки на пол.

— Мы ехали домой. Днем начался шторм. Ты стоял посреди дороги. Родители были осторожными. Очень осторожными. Но не в тот день. В машине я вела себя как заноза в заднице: требовала перекусить, кричала. Помню, как пинала спинку папиного сиденья. — Я качаю головой. — Не знаю, зачем я тебе это рассказываю.

— Разумеется. У нас же целая вечность впереди. — Он хрипло… посмеивается? — Мы умрем медленно, истребительница.

Его слова отзываются у меня в животе чем-то холодным и острым.

— Ты был там. На дороге. — Слова вырываются сами. Я столько раз прокручивала эти воспоминания в голове, что их острые края давно должны были притупиться. Мне не должно быть трудно рассказать ему все. Я снова смотрю на потолок, прячась от его взгляда. — Я умоляла родителей помочь тебе. Сказала им, что ты турист. Мама выскочила из машины, решив, что ты ранен. В тот день родители как раз обсуждали выслеживание вампира. Бывшего гладиатора. Не думаю, что она когда-нибудь ожидала увидеть бывшего гладиатора, спокойно идущего по тихой проселочной дороге. Отец понял, что происходит, набросил на меня одеяло нашей собаки и приказал лечь на пол. Но он все равно опоздал.

Я стараюсь говорить сухо, без эмоций, но даже сама слышу, как дрожит голос. Я не рассказываю ему, как тогда время словно замедлилось, как каждый крик казался настолько пронзительным, будто мог пробить барабанные перепонки.

— Я видела тебя. Твой рот был в крови. Ты склонился над ними, как животное.

Теперь я смотрю на него. Лицо его словно высечено из гранита. Глаза черные.

— Во что я была одет?

— В длинный черный плащ. Больше ничего я не видела.

Его веки дрогнули и закрылись, а губы беззвучно зашевелились, прежде чем он произнес:

— Это был не я. Это был мой брат.

— Ты лжешь.

Слова вырываются у меня против воли.

— Я не могу лгать. Ты это знаешь. — Голос его звучит почти мягко.

Мне не нужна его жалость. Я зажмуриваюсь, зная, что вампир не способен лгать, и все равно отказываясь в это верить. Я тщетно толкаю каменную плиту, из горла вырывается звериный рык. Хочется свернуться вокруг боли, как я делала после кошмаров в детстве. Двадцать лет. Двадцать, блядь, лет я жила с этим, а теперь оказывается, что ошибалась. Как это… Как я могла… Дыхание становится поверхностным.

— Мой брат охотится на меня. Так же, как я охочусь на него.

Эти слова обрывают поток мыслей, прежде чем он снова возобновляется.

— И что?

Мне нет дела до вампирской политики. Не теперь, когда эта правда перевернула мою жизнь с ног на голову.

— Разве ты не хочешь, чтобы он умер?

Мои глаза распахиваются.

Колесо мыслей цепляется за его слова, за возможность превратить эту боль в действие. Сделать хоть что-нибудь, лишь бы не чувствовать ее настолько остро. Что угодно, лишь бы похоронить ее.