Голова Лии тяжело склоняется мне на плечо, и я даже боюсь опустить ее. Наконец одной рукой я освобождаю от всего кухонный стол и как можно осторожнее укладываю ее на него. Она прислоняется к стене, веки наполовину опущены.

Она не спорит со мной, и именно это пугает сильнее всего.

Ее острый язык — лучшая защита, и без него я едва ее узнаю. Бледная, мокрая, вся в крови. На руках царапины. Рубашка порвана. А запястье… Такая травма мне знакома по временам арены. Будь я по другую сторону, я бы воспользовался преимуществом и обратил ее слабость против нее.

Меня пронизывает страх. Сквозь месиво из разорванных мышц и хрящей проглядывает кость.

— Маленькая истребительница. — Слова звучат натянуто.

Она поднимает голову и бросает на меня свирепый взгляд, но я не обращаю на него внимания. Вместо этого провожу большим пальцем по ее руке.

— Где ты была сегодня ночью? — Мне нужно знать, не была ли она ранена магией.

— Келпи. Я же сказала. В пруду. — Она слабо, влажно кашляет. — Мэр вызвал меня.

Семья сирены. Все чувства моего внутреннего стратега мгновенно обостряются. За годы войны я преуспел в стратегии и в обнаружении шпионов.

— Сирена, казалось бы, отлично подходит для того, чтобы разделаться с келпи самостоятельно, разве нет?

Она стонет и снова прислоняет голову к стене.

— Это часть моей… — Еще один слабый кашель. — Работы. Часть моей работы. Только ублюдки мне никогда не платят. А я продолжаю, потому что чувствую себя виноватой за то, что убила ее брата.

Она морщится, словно ненавидит эту слабость в себе, но для сверхъестественного существа сохранить мягкость — редкость.

Эта семья сирены нравится мне все меньше и меньше.

— Я в порядке. Бинты, — хрипло произносит она. — В ванной.

В ответ я клыком прокусываю запястье. Боль вспыхивает ярко и горячо, а затем быстро стихает. Кровь стекает в ладонь.

— Ни за что, — возражает она слабо, — не буду пить вампирскую кровь.

Она сжимает губы.

Я становлюсь между ее ног и подношу запястье к ее рту.

— Бинты могут еще понадобиться. Возьми мою кровь, пока я здесь.

Я бы ни за что не признался в этом, но грудь распирает от гордости, когда она прикасается мягкими губами к моей коже. От этого прикосновения меня пробирает дрожь. Я обнимаю ее, поддерживая, пока она пьет. Даже после боя ее волосы шелковистые и пахнут чистотой.

Влажное прикосновение ее языка обжигает кожу. Член дергается, и я заставляю мысли свернуть в другую сторону.

— Фу, — бормочет она, но снова проводит языком по моей коже.

— Неужели все настолько плохо? — поддразниваю я.

Внутри меня поднимается что-то теплое оттого, что она мне доверяет, оттого, что я могу дать ей то, что нужно. Наверное, вот что значит иметь пару, иметь цель, которая выходит за пределы мести.

— Ужасно. — Еще один лизок. — Но, черт возьми, я чувствую себя так, будто только что накурилась.

— Еще, — хрипло выдыхаю я.

Пока она пьет, мысли стремительно угасают. Где-то на задворках сознания вопит инстинкт — он требует, чтобы я укусил ее и скрепил нашу связь. Или, что еще лучше, вошел в нее и одновременно укусил. Я содрогаюсь от усилий сдержаться.

Когда она наконец отстраняется, запястье покрыто новой розовой кожей, а взгляд снова насторожен.

И правильно, что она меня опасается.

Я мог напоить ее своей кровью, но одновременно лгал ей. Я позволил ей думать, будто она мне не нужна, хотя на самом деле все обстоит с точностью до наоборот.

Я отступаю и направляюсь на кухню. Мне нужно извиниться перед ней. Пара — бесценный дар, а я трачу то немногое время, которое мне с ней отпущено. Упираюсь ладонями в столешницу и опускаю голову. Я должен ей больше. Я должен ей правду.

Я тяжело сглатываю — жалкая человеческая реакция на нервозность. Мне не следует нервничать. За свою жизнь я убил тысячи. И все же каким-то образом именно она — худший враг, с которым мне когда-либо приходилось сталкиваться.

— Марк?

Ну, вперед.

Глава 27

Глава 27



МАРК

— Я был вынужден сражаться.

За моей спиной нет движения. Я не осмеливаюсь обернуться. Если увижу на ее лице жалость… челюсть беззвучно ходит.

— Я знаю, — говорит она бесконечно мягким голосом.

Наконец я оборачиваюсь. Она подтянула колени к груди и свернулась у стены. Никакой жалости на ее лице я не вижу — только мягкость, которую все больше начинаю ценить.

Рассказать ей все это — ужасная идея. Первое правило боя — никогда не показывать врагу свое самое уязвимое место. Я скрещиваю руки на груди.

— Ты знаешь не все. Никто кроме моих братьев и сестры не знает всего. Я скрывал свое прошлое, потому что это моя величайшая слабость.

Она втягивает воздух.

Я заставляю себя ничего не чувствовать, как делал каждую ночь в своей камере. Как делал на арене.