— А почему ты ушла? — спросил я, подталкивая ее.

Подбородок у нее дернулся.

— Я не ушла. Я закончила.

Я едва заметно усмехнулся ее боевому виду. Вот она — моя чертовка.

— Ладно. Почему закончила?

— Хм. — Она посмотрела на огонь, задумчивая. — Ты знаешь, кто такая Серена Уильямс?

— Лучшая теннисистка, которая вообще жила? Нет, впервые слышу, — невозмутимо ответил я.

Она закатила глаза.

— Ладно. Ты понимаешь, что она была лучшей, даже если не побеждала всех подряд. Ни одна спортсменка ее эпохи никогда не стала бы лучше нее, даже если выигрывала у нее. В баррел-рейсинге для меня такой была Абигейл Брайсон. Я не была Сереной Уильямс. Это была она. Иногда я была второй в мире. В год, когда ушла, — третьей. Иногда я выигрывала у Эбби, это всегда было круто. Но чаще она выигрывала у меня. И это было нормально. Честно.

Огонь играл на ее лице, и, черт, какая же она была красивая — сидела, ела хумус, пила вино и рассказывала мне о себе. В доме стояла почти полная тишина: ни гудения холодильника, ни шума отопления, снег глушил звуки с улицы. Только треск камина и голос Эсси. Я почти хотел, чтобы электричество так и не вернулось.

Я скучал по этому. По нашей дружбе. Я скучал до чертовой боли.

— Но знаешь что, — продолжила она. — Я больше не становилась лучше. Я могла бы оставаться там же еще лет десять, если захотела бы. Может, когда-нибудь и стала бы первой в мире, если бы у Эбби был плохой сезон или декрет. Но я все равно не была бы лучше, чем была в тот момент. И я это знала. Мне даже не было важно — стану я первой или нет. Я исполнила свои мечты, а они у меня всегда были большими, ты же знаешь. Мне больше не за что было бороться. Никаких новых целей. Мне… стало скучно, — призналась она. — Знаю, звучит неблагодарно, но это правда. Мне хотелось нового вызова. Я просто… закончила.

— По-моему, это совсем не неблагодарность, — сказал я. И это была правда.

— Вот и отлично. Потому что я и не думала быть неблагодарной. Я так говорю только потому, что многие считают именно так. Люди думали, что я эгоистка — что гналась за мечтой, и что я неблагодарная — что бросила ее. — Она помолчала. — Только мама так не думала. Она никогда не считала меня эгоисткой, хотя иногда я сама с этим была согласна. Она считала, что я сумасшедшая. Иногда.

В ее глазах что-то мелькнуло, когда она говорила о маме. И о том, что иногда чувствовала себя эгоисткой. Будто она действительно верила в это.

Я уже не мог это слышать. Я поднял ее с пола и усадил себе на колени.

— Послушай меня, Эсси Прайс. Ты не эгоистка. Мама ездила с тобой на соревнования, потому что сама этого хотела. Она делала для тебя все, потому что она мама, и так поступают родители. Это не значит, что ты обязана была прожить жизнь ради нее. Ты имеешь право жить так, как хочешь сама, и никому не должна жить за кого-то.

Она долго смотрела на меня, перебирая волосы у меня на затылке.

— Хорошо? — настойчиво повторил я.

Она кивнула, уголки ее полных губ приподнялись.

— Хорошо.

— Отлично. А теперь ты идешь за мороженым, а я раздаю карты. Во что играем?

Она пожала плечами, и в свете огня ее голубые глаза будто потеплели.

— Я знаю только одну игру. Покер на раздевание.

— Черт, да.

Могло бы хоть всю жизнь не включаться это электричество — мне было плевать.

25

Эсси

Через три дня яркое колорадское солнце растопило почти весь снег на дорогах. Но на пастбищах кое-где еще оставались белые пятна, особенно в тени, а горы выше линии леса были полностью белыми и такими останутся как минимум до июня. Меня это не смущало. В Колорадо красивые зимы. Холодные, сухие и при этом полные солнечного света и снега сразу. Я бы выбрала колорадскую зиму вместо флоридского лета в любой день недели.

Это был последний день Джека в Аспен-Спрингс. Завтра утром он уедет — куда именно, я и понятия не имела. Мама в пекарне до трех, и значит, у меня было пару часов наедине с моим братом. Как я и надеялась, он проводил день со мной на ранчо Путеводная звезда.

Через пять минут нашей прогулки верхом я бы поклялась, что у Джека плечи опустились хотя бы на сантиметр. Свежий воздух и лошади — лучшего лекарства не было. Я сидела на Джинджер, красивой рыжей кобыле, Джек — на Доминго, проверенном пегом мерине. Мы выбрали длинный путь к ручью, который пересекал дальний угол нашего участка.

Мы почти не разговаривали. Джек по натуре молчун, я — болтушка, и вместо того чтобы встречаться посередине, мы сменяли друг друга. Я давала ему тишину. Он давал мне говорить. Мы никогда это не обсуждали, не распределяли «очередь». Это просто было частью нас. Таким же естественным, как дыхание.

Я вдохнула поглубже, когда мы въехали в рощицу сосен, и ощущение хвойной пряности защекотало нос. Я видела, как Джек сделал то же самое. Его плечи снова чуть расслабились.