Она сказала это ровно в тот момент, когда к нам подошла женщина с большой миской картофельного салата. Лицо было смутно знакомым. Она сморщила нос так, будто поправляла невидимые очки, и бросила на Эсси довольный взгляд.

— Мам! — простонала Эсси.

Кэт распахнула большие голубые глаза.

— Что?

— Я Ханна Белл, — сказала женщина. — Незамужняя библиотекарша, в доме которой живет всего лишь чудесная когорка из пяти котов. Это куда меньше миллиона, так что я не обиделась. (*Когорка — слово, означающее небольшую компанию, кучку людей, обычно собравшихся вместе и ведущих себя шумно или слаженно.)

Я вовремя повернулся, чтобы увидеть, как Эсси беззвучно произносит новое слово. Когорка. Ее глаза вспыхнули. Я прекрасно понимал, что происходило у нее в голове. Она знала слово, но не в этом значении. И ее интересовало, как одно значение перекликается с другим — дух глагола, дух кошек. Смотреть, как Эсси открывает новое слово, было как наблюдать рассвет над горной грядой. Она светилась.

— Куда это поставить? — спросила Ханна, поднимая миску выше.

На Путеводной звезде проходило второе ежегодное летнее барбекю. Традиция началась в прошлом году, когда мы решили съесть весь арбуз, который Бен вырастил в мамином старом огороде — тот зарос бурьяном, когда она умерла от рака. Сейчас праздник стал еще масштабнее: Бен расширил свои фермерские таланты — огурцы, помидоры, перцы, фасоль.

Мой ответ застрял в горле.

Черт. Мама бы обожала это.

Чтобы не повисла тишина, Эсси сказала:

— Вон туда, на те столы.

Она даже не смотрела на меня, но я знал: она увидела, как меня переклинило.

Так всегда было с Эсси. Она не была милая. Она была добрая. Даже к такому мудаку, как я. Мама тоже ее любила.

Балансируя с пирогом на ладони, Эсси помахала Джеймс, которая раскладывала блюда по красно-белой клетчатой скатерти. Джеймс помахала в ответ.

— Сюда.

— Дай помогу. — Мой отец забрал у Эсси пирог. Он улыбнулся Кэт — так, как я не видел уже много лет. — Кэт Прайс, ну надо же. Давно не виделись, дорогая. Давай оставим молодежь, пойдем поболтаем.

Я моргнул. Папа… флиртует с мамой Эсси? Я никогда в жизни не видел, чтобы он флиртовал хоть с кем-то, кроме мамы, поэтому не был уверен, что сейчас вижу. Наверное, ничего. Эсси и я были одних лет, но папа был старше Кэт лет на пятнадцать. Они ушли к столам, болтая как давние друзья.

Ханна вздохнула и пошла за ними.

— Я никогда не была молодой, так чего начинать сейчас, — пробормотала она. — Развлекайтесь, молодежь.

Эсси рассмеялась.

— Я с вами.

Ее хвостик вспыхнул цветом и хлестнул меня по лицу. Я поймал его в кулак, остановив ее на полушаге. Ханна продолжила путь, не заметив, что Эсси осталась.

— Это что? — спросил я, разглядывая радужные пряди под натуральным каштановым цветом.

— Последнее, что ты увидишь, если немедленно не отпустишь, — огрызнулась она.

Но шагнула ближе, чтобы ослабить натяжение на коже и это дало мне повод держать дольше. Она не стояла так близко ко мне с того дня, когда вымазала меня своим мокрым телом. И вообще, судя по всему, она в этом месяце избегала меня всеми способами. А когда избежать не могла, ставила между нами лошадь или человека.

Я потянул хвостик снова, и она подошла еще на шаг.

— Красиво, — заметил я, будто она не угрожала убить меня.

Я провел большим пальцем по цветам — красный, оранжевый, желтый, зеленый, синий, фиолетовый. Эсси всегда любила экспериментировать с волосами, меняла оттенки как другие люди обновляют гардероб. Но последний год оставалась в своем естественном цвете — брюнеткой. Радуга под нижним слоем — куда скромнее, чем раньше. Почти как игра: успей заметить цвет.

— Не гладь меня, придурок. — Она шлепнула меня по руке. — Это не для тебя.

Я осклабился и выпустил ее волосы.

— Ты сделала это для мамы, да?

Цвет волос был еще одним воображаемым кошмаром, который не давал Кэт спать. Она никогда прямо не запрещала Эсси краситься, но каждый раз, увидев новый цвет, устраивала целый ритуал из поджатых губ и мрачных предсказаний.

Эсси откинула хвост и скрестила руки под грудью, проверяя, смогу ли я держать взгляд выше. Проклятое платье. Вкупе с потертыми ковбойскими сапогами — моя персональная гибель. А женщина внутри всего этого… слово «криптонит» даже близко не подходило. Я был приливом, она — луной. Хотела — тянула. Хотела — отпускала. И я даже не злился.

— Мне тридцать два. Я не спрашиваю у мамы разрешения на стиль, — сказала она. — Я сказала ей то же, что всегда: не важно, серьезно ли меня воспринимают другие. Я воспринимаю себя всерьез. А мнение других — не мое дело.

— Ставлю на то, что сегодня она отреагировала ровно так же, как и пятнадцать лет назад, — сказал я и дернул ее за хвост. — Нравится тебе или нет, а для нее ты всегда будешь малышкой, Эсси.

Она скривилась и я снова рассмеялся.