— Звучит так, будто твой клиент верит в мифы, — ответил Ваал.

— И какая именно часть миф? — спросила я.

На середине фразы мне пришлось сменить тон. Я звучала слишком агрессивно, как будто знала больше него.

Потому что я и правда знала.

— Есть поверье, что недостойные не могут лицезреть истинно священные вещи, — сказал он. — Но что делает вещь священной, кроме человеческой веры в то, что она имеет значение?

— Может, дело вовсе не в почитании, — предположила я. — Может, клинок проклят.

Ваал выглядел позабавленным.

— Возможно, — согласился он. — Но через мои руки прошло много священных вещей, которые я передал множеству недостойных людей. И я ни разу не видел, чтобы у них из глаз шла кровь.

Я прищурилась.

— Думаю, ты прав, — сказала я, делая шаг назад. — Если бы ты когда-нибудь притронулся к чему-то истинно священному, ты бы уже точно был мертв.

Я повернулась, чтобы уйти, когда Ваал окликнул меня.

— Твой клиент, — сказал он. — Это ведь не Захария Зареф?

Я удивленно посмотрела на него.

— На черта бы он понадобился Зарефу?

— Ходят слухи, что тебя видели с ним возле лавки Абрама в ночь его смерти, — сказал Ваал. — Как-то слишком много совпадений.

— Не знала, что ты такая сплетница, Ваал, — ответила я.

— По всей сети распространяют много теорий и подозрений, Ева, — сказал он.

Ева — так я называлась своим контактам.

У меня была куча причин не называть свое настоящее имя.

— Насчет чего?

— Никто не хочет вести дела с теми, кто связан с семьями.

— Ты действительно говоришь от лица всей сети? — спросила я. — Или просто боишься, что Захария узнает, что ты педофил?

Черты лица Ваала окаменели, и я рассмеялась.

— Думаю, последнее. Спокойной ночи, Ваал. Спасибо ни за что.

Я вышла из его лавки и ускорила шаг, только когда скрылась из его виду. Мне не хотелось показывать, что он задел меня за живое, но теперь я гадала, сколько еще моих контактов слышали этот слух.

Следующий мой визит ответил на этот самый вопрос.

Госпожа — суровая женщина, которая затягивала волосы в такой тугой пучок, что кожа на ее лице натягивалась — едва взглянув на меня, велела убираться вон. Я попыталась поспорить, хотя у меня не было на то никаких оснований, и она швырнула в меня пресс-папье.

Охрана в «Галерея золота и драгоценных камней Эллесара» развернула меня, как только я назвала свое имя. А когда я попыталась прозвонить в «Лавка Йоакима», он наорал на меня по громкой связи и заявил, что не ведет дел с крысами.

Я отвернулась от двери и глубоко вдохнула, запрокинув голову к красноватому небу.

Почему Захария все испортил?

Как только эта мысль промелькнула у меня в голове, меня кольнула вина. Это было несправедливо, но ведь была же причина, по которой я не позвонила ему, когда умер Абрам.

— Блядь.

Херувим мяукнула.

— Знаю. Прости, — вздохнула я. — Все идет совсем не по плану.

У меня оставался еще один вариант до того, как я окончательно зайду в тупик, и я приберегла его напоследок, потому что искренне надеялась, что мне не придется туда идти.

Гоморра была паршивым местом, но Траншея?

Траншея была еще хуже.

Для завсегдатаев Аллеи Грешников существовали свои правила, для работы на Аллее Контрабандистов — свои. Но для тех, кто совался в Траншею, никаких правил не было.

Когда-то этот район назывался Саутгейт14, но он превратился в неизведанную территорию после пожара, вспыхнувшего за годы до рождения Захарии. С тех пор он стал пристанищем для обездоленных и тех, кто чувствовал себя чужим в Ниневии. Сюда я совалась только в случае крайней необходимости, например, когда мне нужно было продать то, что мои обычные покупатели не брали, хотя люди, живущие здесь, не часто расплачивались деньгами. Они обменивались вещами: рассыпающимися книгами, кусками серпентинита, костями из ангельских крыльев. Всем тем, что мне потом приходилось тащить обратно в Гоморру на продажу.

Это была пустая трата времени, и, проходя через вход, отмеченный двумя обгоревшими колоннами, я не думала, что этот визит чем-то будет отличаться.

Я шла по трещинам разбитого асфальта, заросшим сорняками. Это была единственная зелень здесь. Больше ничего не выжило. Некоторые здания и дома все еще стояли, хоть и были полуразрушены и покрыты копотью; от других остались лишь скелетообразные силуэты. Тем не менее, если у постройки была более-менее целая крыша или бетонная стена, местные использовали ее как укрытие, часто растаскивая дерево, кирпич и металл из других частей района.

Однажды я спросила Захарию, почему он его не отстроил. Денег у него хватало. Он мог бы дать всем этим людям место для жизни получше.

«Если я дам им новый район, он перестанет быть их районом.»