Его слова стали напоминанием о том, что мы на одной стороне и что не стоит действовать в одиночку. В отличие от прошлого раза, когда я поперлась охотиться на демонов. Но в свою защиту скажу, что после потери Эстер мне нужно было на что-то переключиться. И убийство желейных монстров сработало. Даже оставленный ими ожог отвлекал.

Я просто не знала, что мне делать теперь, когда и мои родители тоже были мертвы.

Я заняла себя чертовски горячим душем.

Увидь меня Захария, он бы обвинил меня в попытке свариться заживо, но он просто был чувствителен к жаре.

Закончив, я перерыла все шкафчики и ящики в поисках чего-нибудь, чтобы перевязать рану, которую мама снова расцарапала своими ногтями. Нашла рулон марли, обмотала запястье, а затем вышла в спальню и обнаружила, что Фауна оставила мне дополнительные полотенца, халат и огромную футболку, чтобы я могла использовать ее как ночнушку.

Я натянула ее и забралась в кровать. По сравнению с моей узкой односпальной она казалась бескрайним морем. Я думала, что уснуть будет легче без впивающейся в спину пружины, но сон не шел. Я просто лежала и пялилась на эту странную комнату с ее прямыми углами и идеальными линиями. Она была под стать всему остальному в доме Захарии: методичная и выверенная.

Интересно, отражала ли она то, что творится у него в голове, и бывал ли там когда-нибудь бардак?

В какой-то момент нависшая надо мной тьма начала давить, и я перекатилась на бок, свернувшись калачиком. Мне было холодно и одиноко, и все, чего я хотела — это отмотать эту жуткую ночь назад и никогда больше ее не проживать, но я не могла остановить эту спираль.

Какая жестокая ирония. Именно в тот вечер, когда я впервые почувствовала себя собой и отбросила всякое притворство, все полетело к черту.

Моя мать назвала бы это божественным правосудием. Я прямо слышала, как она произносит это своим холодным, снисходительным тоном. Даже после смерти ее догмы преследовали меня, и во мне вспыхнула ярость. Как бы я хотела, чтобы она была достаточно сильной, чтобы подавить эту пронизывающую до костей грусть, но она вцепилась в меня мертвой хваткой, и я не понимала, как можно оплакивать кого-то, кого ты ненавидела большую часть своей жизни.

Я понимала, что большая часть этой скорби, вероятно, была по отцу, но когда я думала о нем, меня охватывала боль иного рода. Возможно, все дело в том, как мы расстались. Я не жалела о сказанном. Он заслужил знать, что слова и наставления, которые он считал непреложной истиной, исходили из уст насильника, лжеца и лицемера.

Просто теперь он был мертв, и я уже никогда не узнаю, выбрал ли бы он меня в конце концов.

Это было последнее, что Лиск когда-либо у меня отнимет.

Я об этом позабочусь.

Я услышала, как тихо открылась и закрылась дверь. Я притворилась спящей, просто чтобы посмотреть, что сделает Захария, но он не подошел ко мне. Вместо этого он сел в кресло у окна.

На глаза снова навернулись слезы. Я сама себя довела мыслями о родителях. Сделав глубокий вдох, я заговорила, надеясь, что мой голос не дрожит.

— Ты разговаривал с Коко? — спросила я.

— Кассиус разговаривал, — ответил он. — Она в безопасности. Будет здесь утром.

— А Херувим?

— Херувим тоже, — сказал он.

Я замолчала, борясь со слезами.

— Габриэль здесь, с Лиамом, — добавил Захария через мгновение. — Он просил увидеться с тобой, но я велел ему подождать до завтра.

Я слабо улыбнулась, но лицо свело болью.

— Спасибо, Захария, — прошептала я.

Повисла секундная тишина, а затем матрас прогнулся под его весом. Он лег позади меня и прижал к себе. Я направила его руку себе на грудь, удерживая его объятия. Если бы я могла раствориться в его коже, я бы это сделала.

Я судорожно, глубоко вздохнула.

— Как думаешь, они мучились? — спросила я.

— Тебе станет легче, если ты узнаешь?

— Не знаю, — ответила я.

Я знала лишь то, что один ответ подпитает мою скорбь, а другой — жажду мести.

— Ты должна знать, прежде чем спрашивать, — сказал он. — Иногда такое знание не стоит своего бремени.

Звучало так, будто он знал это по собственному опыту.

— Обними меня крепче, Захария, — прошептала я, закрывая глаза.

Он сплел свои ноги с моими и уткнулся лицом в изгиб моей шеи.

— Все, что угодно, ради тебя, любовь моя, — произнес он.

И я позволила себе раствориться в его тепле.

 

***

 

Тьма звала меня.

Я чувствовала, как она скребется на задворках сознания, ее прикосновение было шершавым, как песок пустыни. Поначалу она была ласковой.

«Темная мать?» — шептала она, но я не отвечала.

«Боготворимая королева,» — бормотала она, но я не шевелилась.

«Богиня»? — ворковала она, но я не вставала.

А затем в одночасье она обернулась воющим ветром, закружив вокруг меня с пронзительным визгом: