Не знаю, чего я ожидал, но к этому не готов: она стоит голая на моей кухне, а утренний свет скользит по ее татуированной коже, будто покрывает золотом.

Она макает два пальца в банку на столе. Сладость и немного хаоса. Подносит ко рту и облизывает.

У меня в голове вспыхивает все сразу. Каждая нервная клетка. Я почти чувствую перегрузку — дофамин, адреналин, гормональный взрыв. Это нечестно.

— Расскажи еще про это, — говорит она и медленно облизывает палец еще раз, будто не понимает, что у меня уже коротит мозг.

— Солнце? — сиплю я.

— Ты сказал, оно супер… какое?

Точно. Перенасыщенное. Сосредоточься, Нико.

— Перенасыщенный раствор, — выговариваю я, и голос сам возвращается к привычной преподавательской манере. Безопасная территория. — В основном глюкоза и фруктоза. Гигроскопично. Обладает антимикробными свойствами. Не портится, потому что…

Она громко, показно вздыхает. Прислоняется к столешнице и лениво размазывает блестящую дорожку меда по ключице.

Я замираю.

Рот открывается, но слов нет. У меня, черт возьми, ученая степень в этом. Слова — моя стихия. Но сейчас в голове только пульсирующее желание. Я моргаю, сглатываю, пытаюсь вспомнить заготовленные пункты — вязкость, гигроскопичность, ароматическая устойчивость, — но они тают, пока я смотрю, как липкий блеск растекается по ее коже.

Она приподнимает бровь — игриво, вызывающе.

И тут во мне что-то щелкает.

Энни это тоже улавливает — в этом она мастер. Поэтому не останавливается. Снова макает пальцы в банку и проводит полоску меда по груди, медленно, нарочно. Потом еще одну.

У меня так сжимаются челюсти, что становится больно. Не только там.

Она чуть отклоняется назад и льет остатки ниже, туда, где кожа уже горит.

Мой самоконтроль трещит, как карамельная корочка.

Я делаю шаг к ней, медленно, пока она не упирается спиной в край столешницы. Ее дыхание сбивается — едва заметно, но я чувствую. Тело понимает раньше разума.

— Я собирался рассказать, как мед удерживает летучие ароматические вещества, — говорю я тихо, и слова тянутся густо. — Как соотношение глюкозы и фруктозы влияет на ощущение во рту. Как он покрывает все, к чему прикасается.

Я провожу пальцем по блестящей дорожке на ее ключице и подношу к губам, не отрывая взгляда от ее глаз.

— Но теперь, — шепчу я, опускаясь губами к ее шее, чувствуя ее пульс, — теперь я думаю только о том, как попробую его с твоей кожи, медленно, сантиметр за сантиметром.

Она выдыхает, дрожа.

— Грязнуля, — говорю я, ведя языком по линии ее ключицы, — не терпится тебя отмыть.

Я отшвыриваю банку в сторону, хватаю ее за бедра и одним движением усаживаю на столешницу. Ее ноги раскрываются, как приглашение.

Я наклоняюсь и медленно, уверенно провожу языком по липкому соску, чувствуя сладость, соль и вкус ее кожи. Она выгибается ко мне и издает прерывистый стон, от которого у меня темнеет в глазах.

— Знаешь, мед обладает антибактериальными свойствами? — бормочу я ей в грудь, прежде чем втянуть сосок в рот. Я слизываю каждую каплю с украшения. — Он сохраняет все, к чему прикасается. Мне повезло.

Она тянется ко мне, жадно, но я не даю. Ни за что. Я хочу, чтобы она просила.

— Хочешь узнать еще кое-что? — ухмыляюсь я ей в грудь, спускаясь поцелуями ниже. Раздвигаю ее бедра шире, закидываю одно себе на плечо. Мое дыхание скользит по ее разгоряченной коже. Красивая. Моя.

Она смотрит на меня сверху вниз — сладкий ангел ярости.

— Да, шеф.

От этого во мне что-то вспыхивает. Всплеск власти, который уронил бы меня на колени, если бы я уже не стоял на них.

— Мед гигроскопичен, — хрипло говорю я. — Он притягивает влагу. Делает все вокруг чертовски влажным.

— Нико, по…

Я больше не даю ей договорить. Ныряю к ней, языком, собирая каждую каплю меда с ее тела — каждый сантиметр, который она превратила в вызов. Она стонет, высоко, надрывно, вцепляясь мне в волосы, пока я действую медленно и точно.

— Такая сладкая, детка, — бормочу я, наслаждаясь ее вкусом, ведя губами вверх по внутренней стороне бедра.

— Господи боже… — выдыхает она.

— Это он назвал это место землей молока и меда? — снова пробую ее, глубже, позволяя ей двигаться навстречу мне так, будто я для этого создан. Потому что так и есть.

Когда она наконец срывается, когда все ее тело вздрагивает и выгибается, а она стонет мое имя, словно другого слова не знает, я подтягиваю ее к самому краю столешницы и вхожу в нее резко, глубоко, начиная двигаться в том грубом, жестком ритме, который ей нравится. Я слизываю сладость с губ, как одичавший зверь, в которого она меня превратила.

Энни снова кричит. Это мой новый любимый звук после «Нико» и «пожалуйста».

— И на шестой день они сняли домашнее видео, — говорит Энни уже в машине спустя несколько часов, возясь с моим телефоном. — Как лучше всего перекинуть это с твоего на мой?