Его бедра движутся быстро, потом сбиваются с ритма, и с хриплым, жадным стоном он делает это.

Что-то мелькает в его глазах, когда он смотрит, как все вытекает из меня, но он молча сводит мои ноги вместе и несет меня в спальню, которая, оказывается, наверху, по лестнице. Он не дает мне пойти в душ, бормочет что-то о сомнительных исследованиях инфекций и о том, что хочет, чтобы я была полна им всю ночь. Потом бережно укладывает меня под одеяло и сам ложится рядом.

— Нико, — бормочу я, уже проваливаясь в сон.

— Да, сладкая.

Я зеваю.

— Это был лучший секс в моей жизни. Я тебя больше не ненавижу. И, кажется, не ненавижу обниматься с тобой.

Он улыбается, поворачивает меня спиной к себе, прижимает к груди и переплетает наши ноги.

Сквозь накрывающий меня сон я слышу:

— Это был лучший секс в моей жизни. Я обожаю обниматься с тобой. И я не ненавижу тебя, Энни Ли.

22

Нико

Утренний свет льется в комнату, а моя Энни Ли спит мертвым сном, будто всю ночь крошила врагов и пила их кровь.

Или, по крайней мере, трахалась три, а то и четыре раза.

Безумие, как нас всю ночь тянуло друг к другу, словно магнитами. Губы и руки искали и узнавали. Медленно, лениво, будто во сне. Шепот, смешки, вздохи под одеялом, под покровом ночи. Засыпали сразу после, чтобы через пару часов проснуться и повторить.

Когда я открываю глаза, она у меня в руках. Лицо уткнулось мне в грудь, рука и бедро перекинуты через мою талию, как у милой маленькой коалы. Ниже пояса у нас все липкое. Обычно я бы пришел в ужас, но сейчас чувствую только гордость и чертово удовлетворение. Наверное, сначала стоит переварить это самому, прежде чем переваривать вместе. Потому что время поджимает.

Сегодня среда, и нам остался последний рывок до Майами. Сегодня вечером мы приедем. Завтра приветственная вечеринка. И реальная жизнь ворвется в этот хрупкий пузырь из клинков, куда Энни только что меня впустила.

По какую сторону пузыря я окажусь завтра? По какую сторону я хочу быть? Моя Энни Ли существует только в формате дорожного путешествия? Изменится ли она рядом с сестрой, родителями, семьей, друзьями? А я?

Словно услышав мои мысли, она глубже прижимается ко мне и довольно вздыхает. Отсюда я вижу самый свежий след, что оставил на ее теле, на шее, всего несколько часов назад.

Мне крышка.

Я прочищаю горло.

— Малышка.

Ничего.

Я чуть отстраняюсь.

— Сладкая.

— Нет.

— Солнце.

— Я тебе не солнце.

Врет, но сегодня утром я ее пощажу. Я тихо смеюсь и убираю прядь волос с ее лица.

— Нам скоро выезжать.

Один глаз приоткрывается.

— Насколько скоро?

Я откидываюсь и смотрю в телефон.

— Через два часа.

Тишина, потом:

— Ты издеваешься, Нико?

Она резко переворачивается, зарывается лицом в подушку и сверху натягивает одеяло.

— Разбуди меня за десять минут до выхода, — глухо бурчит она.

Меня это ужасно веселит. Я вскакиваю с кровати, обхожу ее и сгребаю все в охапку — одеяло, простыню, подушку. Сдергиваю на пол и шлепаю ее по заднице.

Энни визжит.

Я любуюсь розовым отпечатком ладони в утреннем свете и снова наслаждаюсь вспышкой власти, что пронзает все тело. Потом подхватываю ее брыкающееся тело и закидываю себе на плечо.

— Нам надо в душ. Мне надо смыть с себя тебя, к сожалению, и накормить тебя. И еще постирать это белье, потому что никто не должен к нему прикасаться.

Я ставлю ее в душевой без поддона в ванной при спальне и включаю воду. Там как раз система с двумя лейками, так что ее окатывает с двух сторон. Энни смотрит на меня сквозь мокрые волосы так, будто хочет вспороть мне живот от пупка до горла. Похожа на промокшего, взъерошенного котенка, которого сунули в ванну.

Когда-нибудь я на ней женюсь.

Я захожу в душ и опускаюсь на одно колено в каком-то перекрученном предзнаменовании, ошарашенный обещанием, которое только что сам себе дал.

— Дай загладить вину, — говорю я ей.

И приступаю к своему завтраку. 

— Раздевайся и включай этот голос, — бодро говорит Энни сквозь треск жарящегося бекона.

Я не могу ответить — у меня просто нет слов при виде того, как Энни болтает босыми ногами, сидя на столешнице у плиты, и на ней только моя толстовка. И все эти безумные мысли о «навсегда», «постоянстве» и «моем» снова накрывают с головой.

Как это вообще произошло? За шесть дней? А может, все тянулось месяцами, если вспомнить переписку Али с Шефом. В любом случае, это ведь не может быть по-настоящему? И все же выглядит пугающе настоящим, особенно когда я вдруг чувствую, как Энни обнимает меня сзади, утыкаясь лицом мне между лопаток.

— Нико.

Я понимаю, что молча пялился на бекон, будто в нем скрыты все ответы. Обычно так и есть, но не сейчас.

— Да, сладкая.

— Сними штаны, включи голос сексуального профессора и расскажи мне про науку яиц.

— Хм…