— Ерунда, — говорит он, беря салфетку и промакивая рану. — Просто задел петлю двери, когда уворачивался от этого человеческого холодильника.

— Будет чудо, если ты не подхватишь столбняк, — ворчу я. — Сядь и дай мне нормально обработать рану.

Он смотрит на меня терпеливо, но послушно садится. Я бегу в кладовую за аптечкой, мою руки в ванной и придвигаю стул рядом с ним.

Когда я закатываю ему рукав, открывается довольно неприятная царапина. Не настолько глубокая, чтобы зашивать, но выглядит болезненно.

— Почему ты ничего не сказал? — спрашиваю я.

— Честно? Я даже не почувствовал.

Я закатываю глаза.

— Мужчины.

— Судя по выражению твоих глаз, мне предстоит многое загладить — от имени всего мужского рода.

— Некоторых представителей мужского рода я люблю. Я люблю своего отца. Я люблю Бастера.

Он даже не морщится, когда я дезинфицирую рану. Его взгляд становится глубоким и серьезным, когда он смотрит на меня.

— Кого еще ты любишь, Мэдисон?

— Мою лучшую подругу Эмили. И все. На этом список заканчивается.

— Очень строгий отбор для попадания в этот список.

— Ну да. Кандидаты, мягко говоря, не блистали. — Я вздыхаю. — Слушай, я не ненавижу мужчин. Просто меня много раз ранили и разочаровывали, и я сама в этом виновата. Я всегда придумываю человека у себя в голове. Всегда хочу, чтобы все было больше, чем есть на самом деле.

Я аккуратно наношу медицинский клей на его царапину.

— Но это все в прошлом. Я с этим покончила.

— С тем, чтобы дарить свою любовь мужчинам, которые этого не заслуживают?

— Даже больше. Я вообще больше никому не собираюсь отдавать свою любовь.

Он внимательно смотрит на меня.

— И что это значит? Собираешься уйти в монастырь?

— Звучит не так уж плохо, если честно. Бесплатная медицина. Никаких женатых мужиков, которые пялятся на тебя каждый день. Интересно, в монахини берут, если у тебя есть татуировка?

Его взгляд скользит вниз по моему телу.

— У тебя есть татуировка?

— Угу.

Я приподнимаю верх, показывая тонко вытатуированных бабочек вдоль ребер.

Его взгляд скользит по ним так, будто он их запоминает.

— Почему бабочки? — спрашивает он, и голос у него немного хриплый.

— Это одно из немногих, что я знаю о своей маме. Она любила бабочек. Да, она ушла от меня — от нас, — но мне хочется верить, что какая-то часть ее любила меня. Хотя бы недолго.

Люк все это время смотрел на мой живот, но после моих слов его взгляд резко поднимается к моему лицу.

— Ты говорила, что ее не было рядом. Она тебя оставила?

— Когда мне было три. Сбежала со своим дилером. Я много лет злилась на нее. Потом долго ее жалела. — Я провожу пальцами по краям крыльев бабочек. — А теперь наконец простила. Татуировка — часть этого.

— Она многое потеряла, — говорит Люк, не отводя взгляда.

— Да уж. Здоровье, крышу над головой…

— Тебя, Мэдисон. Она потеряла тебя.

У меня сжимается горло.

— Ну… — Я опускаю футболку обратно. — В любом случае, если монахини меня не примут из-за татуировок, ругани и всего остального — что ж. Но как бы там ни было, мое сердце закрыто. Бизнес закрыт.

Глава 9 Измени мой мир

Люк, как и обещал, подвозит меня домой. Он умеет держать слово. Никаких исчезновений в последнюю минуту, никаких оправданий и пустых обещаний.

Если он говорит, что что-то сделает, значит так и будет.

Вот уж действительно редкость.

Когда он останавливается у моего дома, я поворачиваюсь к нему.

— Спасибо, что подвез. И что заехал за материалами в строительный магазин. Боже, кажется, будто это было сто лет назад, после такой ночи.

— Не говори, — его пальцы сильнее сжимают руль.

Теперь он странно напряжен, и это сразу настораживает и меня.

— Что случилось? — спрашиваю я. — Что не так?

Повисает долгая пауза.

И наконец он говорит:

— Ненавижу это.

Во мне снова взвывают тревожные сигналы.

— Ненавидишь что?

— То, что эти парни считают, будто имеют право к тебе прикасаться. Что могут трогать тебя руками.

Его глаза в полумраке — темные, сосредоточенные — встречаются с моими.

— Я хотел отрубить ему руку за то, что он тебя тронул.

От его слов меня почему-то охватывает странный восторг.

От этого яростного, собственнического взгляда.

Будто по венам пробегает электричество, и мне некуда его выплеснуть. Поэтому я пытаюсь разрядить напряжение шуткой.

— Это была бы ужасная уборка. Так что спасибо, что сдержался.

— Я знаю, что ты умеешь постоять за себя, — говорит он все так же серьезно, не позволяя моей глупой шутке все сгладить. — Но мне ненавистно, что тебе вообще приходится это делать. Я хотел бы защитить тебя от всего этого.

Что-то болезненно сжимается у меня в груди.

— Ты и защитил, Люк. Ты ему здорово врезал.

— Уже после того, как это случилось. А я хочу сделать так, чтобы тебе никогда больше не приходилось с этим сталкиваться.