Это было странно. Автоматический голос никогда не объяснял причин. Если мне нужен солнечный свет, почему меня днями держат под землей? Разве это не гарантирует, что дефективные останутся… ну, дефективными?

— Ваш уровень прогестерона также недостаточен для продолжения рода. Я скорректировала ваши добавки. Ваш РАЗУМ показывает, что вы спали шесть с половиной часов. Однако при пробуждении у вас был повышен пульс и уровень кортизола.

— Еще бы, — пробормотала я. В моей комнате оказался человек, пусть даже спроецированный. Голограмма. Кем бы она ни была.

Не то чтоб голограммы были для нас в новинку. Мое обучение проводилось исключительно ими. Никто не решился бы тратить человеческое дыхание на образование дефективных. Разве что когда Нестор, директор Академии, говорил с нами. Не знала, можно ли назвать его человеком. Он всегда был такой неподвижный, почти безжизненный. Может, окружение из голограмм и отпрысков вытянуло из него всю жизнь.

Даже моя работа основывалась на голограммах. Я никогда не видела вживую ни одного произведения искусства, которые каталогизировала, только реалистичные проекции. Но эта голограмма была другой. Она казалась более плотной, более живой. Это пугало.

— Высокий уровень кортизола мешает фертильности. Я включу расслабляющие звуки, чтобы привести ваши показатели в норму перед началом урока. Ваша еда скоро прибудет. Пожалуйста, расслабьтесь и наслаждайтесь.

Голограмма стояла, сложив руки за спиной, а жилые помещения наполнились звуками текущей воды. Неужели у всей элиты есть персональные ГИ, и им приходится иметь с ними дело каждый день?

Я прокралась через комнату и натянула серую повседневную одежду. Темную комнату огласил сигнал — еда готова. Я подошла к первому из трех черных ящиков, встроенных в стену: для доставки еды, мусора и стирки. Они работали как лифт, поднимая еду и забирая отходы, и были слишком маленькими, чтобы в них поместилась я, но достаточные, чтобы забрать грязные простыни и подносы.

Я оглянулась и увидела, что ГИ смотрит на меня.

Внутри ящика стояли привычные пластиковые контейнеры, но вместо моей серой безликой каши там был ярко-розовый питательный коктейль и еда, от которой пахло сладостями. Единственным знакомым предметом была баночка с добавками, но даже она выглядела иначе. И, наконец, рядом с контейнерами дымилась чашка горячего чая.

— Что это? — спросила я, вынимая поднос.

— Ваш утренний прием пищи, — ответила ГИ. Я крепко сжала поднос, поворачиваясь к ней. — Вы найдете там все одобренные добавки. — Голограмма начала описывать еду, но я запуталась в незнакомых словах: «злаки», «питахайя», «банан», «семена чиа». Что бы это ни было. — И ваш зеленый чай.

— Спасибо, — сказала я.

— Нет необходимости благодарить меня, Эмелин. Я запрограммирована служить вам. Отмечено, что вы любите шоколад. Пожалуйста, наслаждайтесь питательными веществами. — Голограмма снова замерла с руками за спиной.

Желудок недовольно заурчал. Я медленно отпила чай, а она смотрела на меня, не шевелясь. Я помахала перед ней рукой, и готова была поклясться, что она кивнула в ответ.

Я отвернулась, встревоженная, и окинула взглядом комнату: кровать, стойка с раковиной, дверь в крошечную ванную и шкаф, который я оставила открытым — мерцающие платья были единственным пятном цвета. Никакого уюта.

Мне хотелось стол и стул. Обычно каша не заслуживала того, чтобы сидеть за столом, но это… это заслуживало стола, настоящих тарелок и приборов, как на небесах. Я хотела изящную чашку и чайник. Я хотела…

Я хотела не носить серое.

Одно дело — страдать от неизвестности. Мечты и фантазии имели ограниченную силу. Но теперь, когда я знала, даже мимолетно увидела роскошь небес, это вызывало зависимость. В этом была проблема. У меня появились желания. Те самые, что я давно похоронила глубоко внутри. Те самые, которые безжалостно душила с самых ранних воспоминаний.

Я знала, что эти желания — только начало. Мне было страшно. Страшно, что если я продолжу желать, если выпущу на волю то, что подавляла, я задохнусь под лавиной неудовлетворенных желаний.

А как насчет несправедливости? Того, что у жителей небес есть доступ к подобным вещам, а у нас нет? Почему им разрешена роскошь, пока нас лишают базовых человеческих потребностей? Они утаивают их, пока мы не станем отчаянными и покорными?

Я яростно отогнала эти мысли. Я носила серое. Я дефективная, независимо от контракта. Сегодня моя еда выглядела аппетитно. Я должна была быть благодарна.

Я начала есть, не заботясь о том, чтобы сдержать стон. Никогда еще не завтракала так. Это была симфония вкусов и текстур. Я едва не пропустила момент, когда голограмма снова заговорила.

— В обществе элиты неприлично издавать звуки во время еды. Пожалуйста, посмотрите это видео об этикете во время завтрака, — сказала ГИ и исчезла. На белых стенах появилось видео.