Моему мозгу требуется секунда, чтобы перестать коротить, но, когда я наконец прихожу в себя, притягиваю ее ближе. Ее тело после сна теплое и мягкое, и я просто не могу не заметить, как идеально ее голова устраивается у меня на плече, возле шеи.

Я бы с радостью простоял так несколько часов, вдыхая ее запах.

Но почти сразу Фрея отстраняется.

— Еще раз спасибо. — Она делает шаг назад, а я сглатываю стон. — За все.

— В любое время.

Черт, эта девушка меня уничтожит.

Глава 19

Фрея

 

— Я вообще-то надеялся, что она принесет кота, — тихо говорит Оскар, когда Глория уходит. Он стоит на второй ступеньке стремянки и помогает мне разбирать все, что мы возили в Денвер.

Сегодня утром я пришла и обнаружила его у входа в магазин — с горячим шоколадом в руке и категорическим нежеланием слушать мои попытки отправить его домой. С нашего возвращения прошло два дня. Мне хотелось немного прийти в себя, прежде чем браться за весь этот бардак, но, наверное, стоило заняться им еще вчера, пока магазин был закрыт.

— Я тоже! — громким шепотом отвечаю я, наблюдая, как Глория плотнее запахивает пальто, переходя улицу. — У меня уже такое чувство, будто все просто меня разыгрывают.

Мне постоянно рассказывают, что Глория ходит по городу с котом в слинге для младенцев, но неопровержимых доказательств я до сих пор не видела.

— В следующий раз, когда увижу, тайком сфотографирую для тебя, — обещает он.

Понятия не имею, откуда Оскар узнал, что сегодня я буду все разбирать, но слава богу, что он здесь. В одиночку я бы точно не справилась. Я в основном занимаюсь покупателями и обычными повседневными делами, а он взял на себя всю тяжелую работу, терпеливо дожидаясь моих указаний и только потом возвращая каждую вещь на положенное место.

Как будто у него какое-то шестое чувство, которое подсказывает, когда он мне нужен.

Немного жутковато.

— Смотри мне, — говорю я и передаю ему коробку, которую он ставит на верхнюю полку в кладовой.

— Честное скаутское.

— Ты был бойскаутом?

— Недолго. — Он тянется за следующей коробкой.

— Тогда понятно, почему ты такой образцовый гражданин. — Я ухмыляюсь, вопросительно выгибая бровь. — Когда не разоряешь магазины пряжи.

Он наклоняется и шутливо дергает меня за хвост.

— Когда ты уже забудешь об этом?

Я отмахиваюсь от его руки.

— Что-то не очень по-скаутски.

— Что поделать, до высшего скаутского звания я так и не дорос.

— Правда? Значит, просто любитель?

— Я вообще туда ходил только ради девчонок. — Он подмигивает, и я очень надеюсь, что лицо у меня не такое красное, каким ощущается.

— И много девчонок ты встречал в американских бойскаутах?

— Девчонки тащатся от шейных платков.

Он многозначительно играет бровями, и я захожусь смехом.

— О да, не сомневаюсь.

Щеки уже болят от улыбки. Эта его сторона — веселая, дурашливая, которую, как мне кажется, мало кому удается увидеть, — заставляет бабочек у меня в животе взбеситься. Я словно лампочка, в которой вдруг прибавили яркость: все тело гудит от энергии, пока мы перебрасываемся шутками.

Оскар снова поворачивается к полкам, и теперь его голос звучит тише, ниже.

— На самом деле я пошел туда только потому, что мой папа был руководителем скаутского отряда.

— Правда? — спрашиваю я, не желая давить.

О его отце мы говорили совсем немного, но я вижу, что эта тема до сих пор причиняет ему боль.

— Ага. Думаю, ему все это нравилось гораздо больше, чем мне. — Он спускается со стремянки с вялой улыбкой и выходит в торговый зал.

— Но наверняка было здорово проводить с ним столько времени.

— Было. Он был лучшим.

Его глаза влажно блестят, и я пугаюсь, что сказала что-то не то.

— Мы не обязаны об этом говорить, если ты не хочешь.

— Нет, все нормально. Просто я редко о нем говорю.

— Почему? Похоже, он был для тебя очень важен.

— Был, — отвечает он с мягкой улыбкой, глядя куда-то мимо меня, будто мысленно оказался совсем в другом месте. — Не знаю почему. Наверное, сначала было слишком больно, а потом люди как-то перестали спрашивать.

— Даже твоя мама?

— Она говорит о нем, но ей становится грустно.

— А теперь грустно тебе.

— Да нет, не особо. — Он садится на табурет возле стойки. Я иду следом и опускаюсь в кресло. — Хотя… может быть. Не знаю. Наверное, мне хотелось бы чаще о нем говорить. Рассказывать о нем другим. Но я не хочу расстраивать маму. Лучше уж мне будет грустно, чем ей. Если понимаешь, о чем я.

— Понимаю.

Сердце у меня сжимается за него — за этого надежного, непоколебимого мужчину, который готов вывернуться наизнанку ради всех вокруг, даже если в итоге сломается сам.

— Хочешь говорить о нем со мной?

Не знаю, не слишком ли я забегаю вперед, но просто промолчать тоже не могу. К тому же теперь мы друзья.

Наверное.

— Хочу? — Его тихая улыбка согревает меня изнутри. — Но, может, не сегодня, если ты не против.

— Конечно.