— Я не считаю тебя психом, Зак, — сказала я с терпением святой, если уж быть честной. — По крайней мере, не более психом, чем любой другой мужчина, который считает развлечением езду верхом на четырехсоткилограммовом животном, чья единственная цель в жизни — сбросить тебя.

Он усмехнулся.

— Не критикуй, пока не попробуешь, милая.

— Этого я точно пробовать не буду.

— Ну, не знаю. Мне кажется, ты неплохо держишься в седле.

Взгляд, который он на меня бросил, был слишком многозначительным.

— Но как скажешь.

Он снова прибавил звук радио.

Ну уж нет. Он не собирался очаровать меня настолько, чтобы я отказалась от трудного разговора. Я слишком о нем заботилась.

Я снова убавила громкость, и он прищурился.

— Я ходила к терапевту после того, как ушла из общины, — сказала я. — Службы опеки настояли на этом, когда Джеремайя подал в суд на опекунство надо мной.

— Да, Ханна. Ты выросла в секте и тебя заставили выйти замуж за дядю в четырнадцать чертовых лет. Я очень надеюсь, что тебя отправили к терапевту.

— Значит, ты понимаешь, что терапия может быть полезной.

И, надавив сильнее, добавила:

— Джеремайя несколько лет назад регулярно ходил к терапевту.

На самом деле это было скорее ради меня, чем ради него, но я не стала уточнять. Джеремайе и всей его команде терапия пошла бы на пользу, но, увы, они страдали теми же бессмысленными патриархальными установками, что и Зак.

— Это не одно и то же. У меня была физическая травма. Опасный вид спорта, так что нельзя сказать, что это было неожиданно. Я не потерял конечность. Я потерял карьеру, которую все равно не смог бы тянуть слишком долго — рано или поздно тело просто становится слишком старым и разбитым. Так что, по большому счету, какая разница?

Какая разница?

Я развернулась на сиденье так, чтобы полностью к нему повернуться, хотя видела только его профиль, он не отрывал взгляда от дороги.

— Ты сказал, что никогда не ожидал выбраться оттуда живым. Что ты и не хотел выбираться живым. Но ты здесь. Живой. Та авария изменила для тебя все. Вот почему это важно.

Его челюсть напряглась.

— Я не собираюсь себя убивать.

Меня будто отбросило назад.

— Я не думала… — мой рот открылся и закрылся, как у рыбы без воды. — Ты думаешь о самоубийстве? — прошептала я.

— Все иногда об этом думают.

— Многие об этом думают, — медленно сказала я. — Но мне кажется, это не аргумент против терапии. Мне кажется, это аргумент за то, чтобы психиатрическая помощь была доступнее.

Зак фыркнул.

— И что мне скажет терапевт, герцогиня? Что я должен быть благодарен за то, что не умер? Что есть куча других способов быть счастливым? Что мне нужно перестать себя жалеть? Я все это и так знаю. Я стараюсь. Я должен быть благодарен, что вообще могу ездить верхом, и я знаю, что многим повезло меньше. У меня всегда есть место на ранчо. Какая разница, что я не могу радоваться жизни, в которой каждый чертов день — одни и те же ранчо-дела? Это честная работа.

Он с шумом выдохнул.

— Почему я не могу просто быть чертовски благодарным? Почему от этого так… плохо?

Я смотрела на него в растерянности. В его голосе было столько… вины. А ему не за что было себя винить. Эти чувства не были неправильными. Они были болезненными, но абсолютно законными.

— Мама отдала бы что угодно хотя бы за еще один скучный день на ранчо, — тихо сказал он. — За самый обычный день с семьей и лошадьми. За день, когда ей хватало сил выйти на улицу и почувствовать солнце на лице.

Его горло дернулось, когда он сглотнул.

— Я обязан ей не быть жалким нытиком из-за своих проблем. Да у меня, черт возьми, и проблем-то никаких нет.

Его слова были пропитаны самоненавистью, и у меня сжалось в груди.

— Я ее не знала, но сомневаюсь, что она бы разочаровалась в тебе из-за того, что тебе грустно, — осторожно сказала я. — Ты потерял то, что любил, и ты это оплакиваешь. И не так давно ты потерял человека, которого любил, и это ты тоже все еще оплакиваешь. Это… это очень много горя, Зак. В том, чтобы попросить помощи и научиться с ним справляться, нет ничего постыдного.

— Ты не понимаешь. Мне нужно быть таким для моей семьи. Веселым клоуном, который умеет их рассмешить, когда им плохо. А нам было плохо очень часто, когда мама болела.

— Ты не был клоуном, Зак. Ты был тем самым стержнем. Тем, кто держал всех вместе, потому что мог. Но это не значит, что тебе никогда не нужна помощь.

— Может быть, — сказал он, но было ясно, что он сам в это не верит.

Я вздохнула.

— Ты не против, если я поговорю с Хлоей и попрошу у нее рекомендацию? Наверняка она знает кого-то, с кем ты мог бы поговорить.

Зак хмыкнул.

— Нет, я сам у нее спрошу.

У меня было ощущение, что он меня отшивает.

— Пообещай мне.

Он снова хмыкнул. Я ткнула его в бедро, и он посмотрел на меня.

— Пообещай, — настаивала я.