— Каждая жертва служит своей цели в открытии врат, — продолжает Катя. — Элизабет была Сосудом — физическим якорем. Сильвия Уинтерс была Оком, усиливающим наше восприятие завесы между мирами. Джинн Френч была Сердцем, укрепляющим нашу связь с самой жизненной силой.

— А я?

— Ты, моя дорогая, — Привратник. — В голосе Дмитрия звучит почти благоговение. — Последний ключ, который отопрет врата в наш старый мир. Твоя кровь, пролитая на закате над священным алтарем, разорвет завесу между мирами. А поскольку ты не человек, есть шанс, что врата останутся открытыми. Мы войдем, но, конечно, кто-то может и выйти. Я слышал, что Скарде хотел захватить мир и сделать людей ненужными. Я бы на его месте не стал этого делать. Люди сами со временем уничтожат себя. Но он безумный король. Возможно, мы будем вознаграждены за то, что предоставили ему шанс.

Доктор Голдман возвращается к своему жуткому столу, кладет на него голубой нож и берет другой инструмент — маленькую серебряную чашу с орнаментом и странными символами по краю.

— Нам понадобится образец, — объясняет Дмитрий, когда Голдман протягивает ему чашу, — чтобы подготовить алтарь. Всего лишь проба того, что нас ждет.

Затем Голдман берет нож и вонзает его мне в пупок, поворачивая все сильнее и сильнее, пока меня не начинает выворачивать от боли.

— Наконец-то она что-то почувствовала, — говорит Катя.

Но я не просто что-то чувствую. Я чувствую лишь глубокую, мучительную боль, которая поднимается из живота и заставляет меня кричать так громко, что дребезжат стекла.

А потом я захлебываюсь собственной рвотой, вся перепачкавшись в ней.

Они продолжают в том же духе. Голдман собирает мою кровь, которая вытекает из живота в серебряную чашу, а Дмитрий продолжает свой монолог, явно наслаждаясь звуком собственного голоса.

— Знаешь, я веками наблюдал, как этот мир приходит в упадок, — говорит он, расхаживая по краю освещенного свечами круга. — Я наблюдал, когда Французская революция залила улицы Парижа кровью. Я видел, как огромная армия Наполеона замерзала зимой в России. Я был свидетелем того, как промышленная революция окрасила небо Лондона в черный цвет, и стоял в окопах Первой мировой, когда люди миллионами убивали друг друга.

Он замолкает и поворачивается ко мне лицом.

— И ради чего? Чего добилось человечество со всеми своими стремлениями? Оно создает все более эффективные машины для уничтожения. Оно делит людей по произвольным границам и цвету кожи, находя бесконечные причины для ненависти и убийств.

— В отличие от вампиров? — с вызовом спрашиваю я, собрав остатки сил. — Ты мучаешь меня ради кровавого ритуала. Не притворяйтесь, что у вас высокие моральные принципы.

— Разница в том, — говорит Дмитрий, и его голос становится тверже, — что мы признаем свою природу. Мы не прячемся за красивыми словами, такими как «прогресс» и «цивилизация», совершая зверства. Мы хищники. Мы поступаем так, как хищники.

— Не каждый из нас идёт этой дорогой, — говорю я, собирая остатки сил. — Кто-то делает другой выбор.

— Ах да, философия Ван Хельсинга. Мирное сосуществование. — В его устах эти слова звучат как ругательство. — Как это сработало с нашим родом на протяжении веков? Нас преследовали, травили, загоняли в тени. Заставляли скрывать свою истинную сущность, притворяться кем-то ничтожным, лишь бы не быть тем, кто мы есть на самом деле.

Голдман возвращается к Дмитрию и протягивает чашу с моей кровью. Дмитрий берет её и поднимает в шутливом тосте.

— За новый мир, который ждет нас, — произносит он, затем передает чашу Кате так и не сделав глотка.

Она принимает чашу с благоговением, руки слегка дрожат от волнения.

— Время почти пришло, — говорит она приглушенным голосом. — Солнце сядет в течение часа.

— Подготовь транспортировку, — приказывает Дмитрий. — Мы выдвигаемся на финальную точку, как и планировали.

Голдман молча кивает и начинает убирать инструменты с той же методичной точностью, которую демонстрировал на протяжении всего этого кошмара, словно это для него привычное дело. Катя обходит комнату по периметру, гася свечи одну за другой, пока не остаются гореть лишь несколько.

Я вишу на цепях, изо всех сил стараясь не потерять сознание, несмотря на кровопотерю и боль. Мне нужно оставаться в сознании, чтобы не упустить ни одной возможности, ни одной слабости в их плане. Каллахан придет за мной — я уверена в этом до глубины души. Но если он придет, они будут ждать его.

— Вы не победите, — говорю я Дмитрию, и мой голос больше похож на шепот. — Что бы вы ни ждали по ту сторону врат… это будет не то, чего вы ожидаете.

Он наклоняется ближе, и маска в виде черепа оказывается в нескольких сантиметрах от моего лица.

— Вот тут, моя дорогая, ты ошибаешься. Мы знаем, каким был тот мир до того, как нас изгнали. Мир без солнца, которое могло бы нас сжечь, без людей, которые могли бы на нас охотиться. Рай для таких, как мы.

— По мне, так это сущий ад.

Он холодно и безрадостно смеется.