Пиджак черного костюма так плотно облегал его плечи, что мысли путались, а пара верхних пуговиц на черной рубашке были расстегнуты, будто ему было глубоко плевать на приличия.

Руки задрожали, когда я подошла вплотную и обхватила его за шею, где волосы были как раз такой длины, чтобы виться под моими пальцами.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я.

Он медленно скользил глазами по моему лицу, словно вносил в каталог каждую малейшую перемену, которую мог найти.

Его большой палец очертил мою щеку, и он улыбнулся.

— Я бы ни за что в жизни не позволил тебе проходить через это в одиночку. — Он наклонился так низко, что его слова коснулись моего уха, а от жесткой щетины в животе все сжалось. — И я соскучился.

Я рассмеялась и буквально растаяла в его объятиях.

— Я тоже соскучилась, ковбой. — Я щелкнула пальцем по полям его шляпы. — Она тут очень кстати.

Он медленно и лениво ухмыльнулся, ямочка стала еще глубже, когда он двумя пальцами сдвинул шляпу на затылок.

— Я могу оставить ее для тебя и на потом.

Он склонил голову и поцеловал меня. Я запустила пальцы ему в затылок и почти позволила себе забыть, где мы находимся.

— Мэгги. — Голос Эллы хлестнул по мне, и я медленно отстранилась, чтобы повернуться к сестре.

Она была больше похожа на призрака, чем на невесту — застыла на траве в своем идеальном платье, вся такая подчеркнуто сдержанная, что у меня заныло в груди. Ее голос прозвучал очень тихо:

— Что, черт возьми, ты творишь?

Я чувствовала жар Хантера за своей спиной, пытаясь подобрать слова, а взгляд Эллы метнулся через мое плечо и снова вернулся ко мне.

— Как ты смеешь? — выдохнула она, и на мгновение мир сузился до нас двоих: весь шум свадьбы заглушил этот тихий шок в ее голосе.

— Как я смею? — спокойно переспросила я. — Это как ТЫ смеешь, Элла.

Рука Хантера легла мне на талию — негласное предупреждение, — но я сделала шаг вперед: это столкновение было нужно мне как воздух.

— Ты хочешь устроить это здесь? — губы Эллы едва шевелились, но слова резали наотмашь. — Хочешь испортить мне свадьбу?

— Ты знала, что я чувствую, — сказала я, теперь уже громче, и увидела, как люди вокруг начали оборачиваться. — Ты знала, и тебе было плевать. Тебе всегда было плевать.

Я смотрела на нее, по-настоящему смотрела, и все воспоминания нашего детства задрожали в солнечном свете. Годы в роли младшей сестры, вечно «второго сорта», той, которой было то слишком много, то недостаточно — в зависимости от того, что требовалось семье в конкретный момент. Годы, когда Элла позволяла мне таскаться за ней хвостиком, потом злилась на меня за это, а потом наказывала за то, что я осмелилась хотеть того же, чего и она, или, не дай бог, хотела этого сильнее.

Ее лицо стало мертвенно белым, челюсть сжата так сильно, что под безупречным слоем тонального крема дернулся мускул. Белый букет в ее руках задрожал, лепестки затрепетали на летнем ветру, но Элла никогда не давала слабину надолго. Она медленно вдохнула, сузив глаза с тем холодным самообладанием, которое оттачивала еще с тех пор, когда мы девчонками воровали помаду из маминой косметички.

Я увидела, как сзади подходит мама, улыбаясь гостям, пока не остановилась за спиной моей сестры.

— Девочки. Пожалуйста, — тихо прошипела она. — Не здесь. Элла, милая... — Она потянулась к сестре, но Элла отступила, раздувая ноздри.

— Не волнуйся, мам. — Маска Эллы треснула всего на миг, и я готова была поклясться, что увидела в ее глазах сожаление. — Мэгги уже уходит.

В горле пересохло, я нащупала руку Хантера и крепко вцепилась в его пальцы, чтобы не упасть.

— Да, — сказала я, заставляя голос не дрожать. — Мне здесь больше не место.

Я начала разворачиваться к Хантеру, когда голос Эллы хлестнул меня еще раз:

— Тебе здесь никогда не было места, Мэгги.

С тем же успехом она могла дать мне пощечину.

Я смотрела на сестру, на единственного человека, на которого, как мне казалось, я могла рассчитывать больше всех на свете, и было больно от того, как мало в ней осталось от той, прежней.

— Ты права, — тихо сказала я, качнув головой. — Никогда не было.

Разумеется, мне здесь было не место. Я всю жизнь пыталась подстроиться под их ожидания, втискивала себя в рамки, становясь все меньше и тише, пока не дошла до того, что едва могла вздохнуть, чтобы кто-то не посмотрел на меня так, будто я делаю это неправильно. Теннесси изменил меня. Уиллоу-Гроув позволила мне найти в себе все то, что они с таким усердием пытались из меня вытравить. Я построила жизнь из ничего, на одном лишь упорстве, поте и муке, и нашла дорогу к семье, которая принимала меня такой, какая я есть.

Я кожей чувствовала, что значит быть своей: в каждой мозоли на руке Хантера, когда он хватал меня за ладонь в пекарне, в каждом непринужденном смешке парней из клана Кэллоуэй, когда я входила в комнату, в каждом взгляде Блэр, которая доверяла мне свою жизнь.

Я смотрела на Эллу, и у меня не было желания доказывать ее неправоту. Я просто хотела уйти.