Я вдохнул ее запах, когда она проскользнула мимо, задев меня бедром. Пальцы дернулись от желания схватить ее за запястье, развернуть и прижать к пикапу, пока между нами не останется ничего, кроме этого розового клочка ткани.

Вместо этого я пошел следом, глядя на покачивание ее бедер, пока она не свернула к озеру, а я заставил себя зайти в дом. На кухне я запихнул запеканку в холодильник и вцепился в край столешницы до белых пятен перед глазами. Что, черт возьми, со мной происходит?

Мэгги годами жила в моей голове, преследовала меня во снах, но сейчас все было иначе. Это был голод, который грозил сокрушить те жалкие остатки самообладания, что у меня еще были.

Мне было плевать, кто придет сегодня, плевать на Броди или любого другого мужика, который решит, что имеет право к ней прикоснуться. Но, черт возьми, у меня-то прав тоже не было. Меньше, чем у кого бы то ни было.

Я годами убеждал себя, что хочу начать с чистого листа, хочу свободы трахаться с кем угодно и не думать о том, каково это — желать кого-то так безрассудно, что плевать, насколько ты для нее худший вариант.

Мэгги Доусон была бензином и зажженной спичкой, и каждый раз, когда я оказывался рядом, мне хотелось сгореть дотла.

И в этом была вся хреновая правда. Она не просто зажигала меня. Она заставляла каждый нерв в моем теле вопить, кожу — казаться тесной для костей, челюсть — сжиматься, а давление в груди становилось таким, что мне приходилось физически уходить от нее, просто чтобы не сорваться. И каждый проклятый день, как бы я ни старался вести себя просто, легко и непринужденно, это пламя продолжало лизать края моего самоконтроля.

Я глубоко вздохнул и заставил себя выйти на солнце. Звук смеха Руби и топот ее маленьких ножек по причалу прорезали боль в груди. Я пошел обратно к озеру, считая каждый шаг и стараясь не смотреть на Мэгги, пока не приведу мысли в порядок.

Ничего не вышло. Мэгги была первой, что я увидел.

Она уже скинула шорты и стояла в этом проклятом розовом бикини. Длинные ноги, гладкие и соблазнительные. По ее бедрам рассыпались веснушки, и, черт возьми, мне захотелось обвести каждое пятнышко языком и проверить, не пахнет ли она солнцем.

Наши глаза встретились через разделявшее нас расстояние, и она не отвела взгляд. Каждая мышца в моем теле напряглась, а пальцы непроизвольно сжались, когда я ступил на причал. Три шага вперед и я смогу коснуться ее. Два шага и я прижму ее к этим перилам. Один шаг и мне конец.

Она улыбнулась, и желание внутри меня вспыхнуло как лесной пожар, от которого не убежать и который не выйдет отрицать, сколько бы я ни врал самому себе.

Мимо с визгом пронеслась Руби, она спрыгнула с причала и вошла в воду «бомбочкой». Брызги взлетели вверх, окатив причал и Мэгги. Капли рассыпались по ее ногам, заставив ее отпрянуть и рассмеяться.

Она была воплощением солнца, хаоса и бесконечно длинных ног, и я даже не пытался делать вид, что не пялюсь. Ее кожа блестела, каждый золотистый сантиметр был настолько чертовски соблазнителен, что мне хотелось оставить на ней метки — просто чтобы видеть их, когда в следующий раз на нее упадет солнечный свет.

Я подошел к краю причала и, проходя мимо, провел ладонью по ее бедру, зацепив большим пальцем край розовой ткани. Она резко вдохнула и почти неуловимо подалась навстречу моему прикосновению. Я задержал руку на полсекунды дольше, чем следовало.

Кожа под моей ладонью была горячей, и желание сильнее впиться в нее пальцами стало невыносимым. Мне хотелось сорвать с нее этот гребаный купальник, пригвоздить ее к доскам причала и заставить все чертово озеро слушать звуки, которые она будет издавать для меня. Хотелось узнать, застонет она или выругается, когда я прикушу внутреннюю сторону ее бедра, прежде чем раскрыть ее для себя.

Я сглотнул стон, едва не вырвавшийся наружу, и провел большим пальцем по краю бикини, пока по ее животу не побежали мурашки. Она не отстранилась. Только вскинула подбородок, и в ее глазах вспыхнул тот самый дикий, вызывающий блеск — будто она видела каждую мою грязную мысль о ней.

— Хантер. — Ее голос стал хриплым и неуверенным.

Я не убирал руку, медленно и властно очерчивая большим пальцем круги на ее бедре. Дрожь, прошедшая по ее телу, была настолько явной, что я почувствовал ее собственной кожей.

— Что такое, Солнышко? — спросил я вполголоса, только для нее одной.

— Как ты меня назвал? — Она уставилась на меня, а я ухмыльнулся, даже не пытаясь это скрыть.

— Солнышко, — повторил я. — Ты и есть солнце, Мэгс.

Она издала короткий нервный смешок, но вся напряглась, когда густой румянец залил ее щеки, шею и дополз до золотистого изгиба ключиц.

Мне нужно было отойти, пока я не натворил того, о чем она пожалеет. А она обязательно пожалеет.

— Пойду окунусь, — сказал я, не сводя глаз с изгиба ее губ.