С тех пор прошло уже несколько месяцев – с того самого раза, когда мне пришлось плестись в угловой магазин в огромном шерстяном пальто за упаковкой «Kleenex» на 24 пачки. Глаза тогда были настолько красными, что прохожие оборачивались и пялились.

Весь этот спор крутился в голове пластинкой на репите, каждое уродливое слово подвергалось анализу и прокручивалось снова и снова. Как он мог додуматься до такого? И почему я раньше не рассказала ему о состоянии отца? Стоило мне только начать влюбляться в Гранта, как эта мысль напрочь вылетела из головы.

Без него постель казалась огромной, хотя он спал в ней всего дважды. Внезапно мне захотелось только одного – сменить постельное белье. Я уже сдернула с подушек обе наволочки, когда передумала, грубо запихнула подушки обратно и просто завалилась в кровать. В темной комнате я лежала, уставившись в потолок. На телефоне светилось чуть больше часа ночи.

Сколько всего еще следовало бы сказать.

Дрожащими пальцами я набрала номер Гранта. Гудки шли долго, пока я окончательно не уверилась, что трубку он не возьмет. С какой стати ему отвечать, если он уверен, что я все это время лишь пользовалась им?

— Ада, — наконец отозвался он. Голос звучал чисто, словно он тоже все это время не спал.

— Я могу кое-что добавить?

Он долго молчал.

— Да.

— Это правда, что я согласилась на стажировку только из-за ультиматума насчет моего трастового фонда. Я сделала это, потому что была вынуждена. Но это очень быстро перестало быть причиной. С тех пор я наслаждалась каждым днем в «Hathaway» . Не прошло и дня, чтобы я пожалела об этом решении. Я хотела заслужить свое место там – и в глазах сотрудников, и в твоих. И ни разу, Грант, я не притворялась ради того, чтобы тебе понравиться.

К горлу подкатили слезы, и мой голос опасно задрожал от гнева и обиды.

— Твое мнение имело для меня значение. И если ты этого не видишь, то мне жаль, что я вообще так думала.

На другом конце провода повисла абсолютная, оглушительная тишина.

— Спокойной ночи, — бросила я и сбросила вызов.



Минна, конечно же, диагностировала мою бурную реакцию еще раньше. Страх брошенности, изрекла она гордым тоном. Ты потеряла мать, брата, а теперь и Гранта. Зачем тебе вообще открываться любви, если все они в итоге уходят?

Я даже не стала ей возражать или спорить, потому что была почти уверена: она права. Но в том-то и штука: диагноз вовсе не приближает тебя к исцелению.

Симптомы?

Пересмотр «Секса в большом городе» и целая партия шоколадного печенья от Pillsbury. Даже во мне, с моим жалким и несчастным существованием, нашлась энергия запихнуть их в духовку и выждать двенадцать минут ради шоколадного рая.

Где-то за последние недели «Hathaway» просочился мне под кожу, впитался в кровь. Этот темп, эти люди, вечно меняющиеся произведения искусства и бешеная энергетика аукционов – теперь все это имело для меня значение. И я знала, что буду скучать по этому, когда уйду.

Но больше всего я буду скучать по Гранту. По Гранту, который прижимал меня к себе так бережно, словно я была сокровищем, который приподнимал бровь и бросал мне вызов, – и который обвинил меня в том, что я спала с ним ради трастового фонда. Никогда в жизни я не чувствовала себя настолько оскорбленной и разъяренной, даже если со стороны все это выглядело именно так. Полагаю, я наивно думала, что папа все объяснил Гранту, когда убеждал его позволить мне пройти стажировку. А потом я просто больше об этом не задумывалась.

Я отпила чай и вздохнула. Кружка ударилась о стол гораздо громче, чем я рассчитывала, и этот резкий звук вырвал Минну из чтения.

— Ого, какие мы грозные.

— Извини.

— Он все еще не звонил, да?

— Нет. Было воскресенье, почти два дня после нашей ссоры, и между нами – абсолютная тишина. Никаких ночных звонков, никаких сообщений, никаких неожиданных стуков в дверь. И никаких писем, доставленных курьером прямо к моему швейцару, – потому что, к моему жгучему стыду и досаде, я трижды спускалась к телефону вниз, чтобы осведомиться. Когда Даяна с ресепшна в третий раз любезно напомнила мне, что по воскресеньям почта не работает, как это обычно и бывает, я поняла, что пора завязывать.

Я не умела хандрить, и мне казалось, что я уже знавала гнев раньше. Но все это ничто по сравнению с тем, что я почувствовала после его обвинений в столь манипулятивном поведении. Словно все наши прикосновения, все слова были изощренной ложью.

— Знаешь, что я думаю? — спросила Минна.

— Что?

— Что ты немного влюблена в него.

Я не стала спорить – от этого становилось только труднее. Возможно, она была права. В моей голове было столько Гранта, что на мысли о чем-то другом почти не оставалось времени.

— Нет, конечно нет. Но... знаешь что? — выпалила я, пряча лицо в ладонях. — Кажется, я и правда к этому двигаюсь. А он явно не на моей стороне!

— Думаешь, он стал бы обвинять тебя так резко, если бы его самого это не задело?

— Да, — упрямо возразила я. — Это оскорбляет его принципы. Я вообще сомневаюсь, что у него есть эмоции.