Но не получается. Я в отчаянье заставляю себя думать об Альбине, об учёбе, вспоминаю скучнейшую историю экономики, но тело всё ещё ноет от разбуженного желания, и я не знаю, как с ним совладать. А тот, кто виноват в этом, сидит напротив на диване и, не сводя с меня внимательного тяжёлого взора, слушает кого-то по телефону.

— Хорошо. Утром буду, — сообщает по итогу и сбрасывает вызов.

От телефона в руках так и не избавляется. И ко мне возвращаться не спешит. Мне бы радоваться этому, но по факту я лишь больше напрягаюсь. У него взгляд человека, который уже что-то решил для себя и не собирается отступать. И это что-то, я уверена, связано со мной. А раз так… то впору не только напрягаться, а в истерику впадать. Потому что я не хочу его внимания. Я боюсь его. Но ещё больше я теперь боюсь себя. Того, что, если он продолжит, то непременно получит своё. Я ведь никак не могу ему помешать. Только принимать всё, что он решит со мной сделать. И эта беспомощность так бесит и угнетает, что на глазах слёзы скапливаются. Так жалко себя становится в моменте.

Ну почему именно я? Я ведь даже не его искала. Мог просто сказать, что Эмиля с Альбиной в клубе нет, и я бы ушла. А он… сволочь и подонок! Выберусь, накатаю на него заяву в полицию. Пусть его посадят за содеянное.

— Не смотри на меня так, ягодка, — качает он головой. — Я и так держусь на одном честном слове.

Он поднимается на ноги, и я, только что собравшаяся его мысленно обругать, напрягаюсь в ожидании дальнейшего. Тем удивительнее становится, когда он идёт не ко мне, а к столику с остатками его дорогого вискаря. Хотя и тогда не расслабляюсь. Даже когда его бокал оказывается наполнен, а он садится обратно на диван.

Слишком пристальный у него взгляд. Жадный. Откровенный. Может, внешне он ничего реально больше не делает, но возникает ощущение, что мысленно он уже меня поимел. Причём одновременно во всех позах. Ужасное чувство.

И оно ухудшается, когда этот питекантроп берёт и фотографирует меня.

Фотографирует! В полуголом виде!

— Потом перешлю тебе, тоже заценишь, — комментирует содеянное довольным тоном.

Я же сейчас если и могу что заценить, так только упавший ему на голову метеорит. Но того, увы, не предвидится. Только и остаётся, что посылать его одним лишь взглядом, раз уж речь пока недоступна.

— Я уже говорил, как меня вставляет этот твой злой взгляд? Охуеть как возбуждает.

Господи, да заткнись ты уже!

Но проще щенка отучить лаять по делу и без, чем этого извращенца.

— Да ладно тебе, ягодка, не смущайся. А то ещё немного и решу, что я тебе всё-таки нравлюсь, — улыбается коварно.

Как же!.. Скорее Ад замёрзнет!

Нет, сам по себе мужик очень даже ничего, но на этом всё хорошее и заканчивается. Не дай бог ещё когда-нибудь нам с ним встретиться потом. Лучше сразу под машину броситься.

А хозяин клуба не иначе как мысли мои читает, потому что сперва выгибает брови, а затем тихонько смеётся. И смех у него неожиданно мягкий, бархатистый, располагающий к себе. Если бы не эта ситуация, я бы нашла его даже красивым и приятным. Возможно, что и им самим заинтересовалась.

Что сказать… у всех свои слабости. Кто-то брюнетов любит, кто-то блондинов, другие зелёные глаза, а третьи большие ладони. А вот я люблю красивый мужской смех. Не дикий ржач, переходящий в неприятный гогот с нотами истерики, который обычно производит большая их часть, а именно такой: тихий, живой, настоящий, полный искреннего удовольствия.

И как же невероятно обидно, что он принадлежит такому моральному уроду.

Хорошо, он больше ничего не говорит. Хотя в этом молчании всё только хуже становится. Потому что там я отвлекалась на его похабные речи, а без них его жаркий взгляд ощущается чересчур остро, как если бы он снова трогал меня. Под ним в груди словно свинцом заливает, становится трудно дышать, во рту пересыхает. А его взгляд… в нём теперь не просто желание. В нём бескрайний голод. Он уже не просто смотрит, пожирает меня своими глазами. И будь я проклята, но тело реагирует на столь откровенный интерес очередной знакомой приятной истомой.

— Ягодка…

Не знаю, что он собирается сказать, но, слава богу, не выходит — дверь в комнату открывается. Правда радуюсь я этому не так уж и долго. На пороге застывает ещё один мужчина, тёмный взор которого тоже буквально прикипает к полуголой мне.

6

В первое мгновение меня охватывает такая паника, что лёгкие схлопываются. Воображение в красках рисует всё возможное будущее для меня в их совместном обществе, и я никак не смогу им помешать. Эти картины настолько яркие и страшные, что я не сразу распознаю, что новоприбывший что-то говорит.

— Булат… Какого хера? — доходит до сознания кое-как.

Чужой голос врывается в комнату как холодный ветер в настежь распахнутое окно, и меня накрывает облегчением. Глупым и преждевременным, зато таким сильным, что на секунду становится легче дышать. Но только на секунду, потому что в ответ на мрачное негодование вошедшего от третьего из нас слышится лишь фальшиво снисходительное и ленивое:

— А, Эмиль. А я уж думал, ты не приедешь, — делает глоток виски мой мучитель, облизывая губы. — Твоя знакомая, да? Очень настойчивая.