Впрочем, сквозь пелену боли горевать не оставалось сил. Существовали лишь сплошные страдания – как душевные, так и физические.

Огромным, хоть и недооцененным плюсом одинокой жизни являлось отсутствие свидетелей в самые мрачные часы. Я отлично наловчилась ухаживать за собой во время приступов. Настолько, что всегда предусмотрительно придвигала к кровати мусорное ведро на случай тошноты.

Понятия не имею, сколько натикало на часах, когда хлопнула входная дверь, но изображать здоровую версию себя не вышло бы при всем желании. Единственным спасением оставалось притвориться спящей.

— Эй, — негромко окликнул он. — Ты спишь?

Выдавить из себя ответ не хватило сил, и тогда щелкнул выключатель прикроватной лампы.

Я лишь жалобно вскрикнула: от резкой вспышки света мигрень мгновенно выкрутила боль на все десять баллов.

— Выключи, — взмолилась я. — Пожалуйста, только не свет.

Лампа тут же погасла. Каждое произнесенное слово кувалдой отдалось в висках, заставляя лишь сильнее сжаться в комочек. Боже, как же не хватало таблеток. Купируй я приступ в самом зачатке, все бы обошлось.

— Эми, — позвал Леви, и сквозь туман я отчетливо уловила в его голосе неподдельный испуг. — Что с тобой?

— Все пройдет, — выдавила я, плотнее сворачиваясь калачиком. — Просто сейчас мне очень плохо.

Но такой адской боли я не помнила с самого первого, подросткового приступа.

— Ничего не в порядке, — возразил он, коснувшись пальцами моего лба. Зашипев от боли, я отшатнулась, и Леви поспешно отдернул руку.

— Просто оставь меня. Рано или поздно отпустит.

— Что с тобой происходит? — допытывался он. — Прошу, скажи.

— М-мигрень. Очень сильная.

— По шкале от одного до десяти?

— Девять, — без колебаний выдохнула я.

— Едем в больницу, — безапелляционно заявил муж.

— Нет, — взмолилась я. — Мне не по карману.

— Плевать я хотел на деньги.

Я уже открыла было рот для протеста, но накатила очередная волна боли, заставив стиснуть зубы и молча терпеть.

К моменту, когда спазм немного отступил, Леви в спальне уже не было. Лежа в кромешной тьме, я гадала, ушел ли он насовсем. Вдруг отправился ужинать?

Однако муж вернулся, не дав додумать эту мысль.

— Приложи ко лбу. Мы выезжаем.

— Но...

— Не спорь, — голос звучал мягко, но в то же время звенел от непреклонного напряжения, которого я раньше не замечала. — Едем в больницу, и точка. Закрывай глаза, я отнесу тебя в машину.

Леви сильно пожалеет об этой затее, едва взглянув на больничный счет. Однажды я обращалась за помощью, причем имея на руках страховку, а накопившийся долг выплачиваю до сих пор.

И все же перспектива получить хоть какие-то медикаменты заставила безвольно повиснуть у него на руках. Появилась цель, забрезжил свет в конце тоннеля. С плотно зажмуренными глазами я позволила усадить себя в салон, после чего машина помчалась по улицам Нэшвилла.

В состоянии агонии время всегда течет странно: показалось, до приемного покоя мы домчались пугающе быстро.

Боль лишь усилилась, и тряска в пути не пошла на пользу. Стоило Леви припарковаться, а мне распахнуть дверцу – тут же вырвало. И хотя со вчерашнего дня во рту маковой росинки не было, желудок продолжал скручиваться болезненными спазмами.

— Прости, — пробормотала я. — Представляю, как омерзительно выгляжу.

— Эми, тебе очень плохо. Даже не вздумай извиняться.

Больничное освещение оказалось просто невыносимым. Скорчившись в углу и прижимая ко лбу мокрую тканевую салфетку, я изо всех сил боролась с очередным приступом тошноты, пока Леви общался с девушкой на стойке регистрации.

— Пойдем, — скомандовал он. — Нас готовы принять.

— Ч-что? А разве не нужно ждать в очереди?

— Когда моей жене плохо? Черта с два ты будешь чего-то ждать. Идем.

— Л-Леви, я серьезно. Давай просто вернемся домой. Нам же выставят гигантский счет.

— Мы идем к врачу, Эми, — отрезал муж. — И отказы не принимаются.

Проклятье. Он злился, и я не смела за это винить. Бедняга понятия не имел о происходящем, поскольку весь день я просто его игнорировала. Наверняка пришлось отдуваться перед Изрой и Нэнси, не говоря уже о сорванных планах, которые мы так робко строили. Как же я ненавидела эти черные дни.

И то, как часто они выводили окружающих из себя.

Лили на удивление спокойно относилась к моим периодам глухого молчания. Погруженная в писательство и сотворение книжных миров, она, скорее всего, попросту не замечала. Да и в принципе подруга отличалась редкой невозмутимостью: до знакомства с ней попадались куда менее понимающие люди.

Именно поэтому я и скрывала мигрени. Обычно спасали таблетки, и посвящать кого-то в свои проблемы не требовалось, но в этот раз я потеряла бдительность. Расслабившись за время долгого затишья, я позволила болезни застать себя врасплох.

И пришло время расплачиваться.