Себастьян сел за руль своего элегантного черного спорткара. Мы тут же намертво встали в городском трафике, и меня накрыло отчаянное желание вырваться на свободу. Меньше всего на свете мне хотелось застрять в замкнутом пространстве с Себастьяном дольше необходимого. Я и так с ужасом ждала предстоящего вечера, когда придется не отходить от него ни на шаг. Похоже, мне даже не удастся улизнуть на пару минут, чтобы просто перевести дух.

И все же огни центра города были прекрасны. Я разглядывала лица прохожих, пока мы медленно ползли в пробке, и все они казались надеющимися, счастливыми. Кто-то нес с собой гитару, а вместе с ней – и свою мечту. Кто-то гулял со своей половинкой, беззаботно смеясь в мягком свете уличных фонарей.

Господи, как же я этого хотела! Хотела быть такой же легкой и беззаботной. Возможно, если бы я оказалась здесь сама по себе, как самостоятельная личность, а не как «жена Себастьяна», я смогла бы стать похожей на них. Смогла бы увидеть этот город и наслаждаться им.

Себастьян вдруг спросил:

— Ты что, ни разу не была в центре с тех пор, как мы переехали?

Я не слишком изящно переспросила:

— А?

— Ты выглядишь... впечатленной, — пояснил он. — Никогда не видел, чтобы ты так на что-то смотрела.

Я взглянула на него. Его лицо мягко освещал тот же теплый свет уличных фонарей, что и остальных. Черты казались куда мягче, чем я привыкла видеть.

Наверное, именно поэтому я не стала врать.

— Так и есть, — за окном смеялась какая-то парочка. — Не знаю, в чем дело. Может, в этом янтарном свете фонарей, который окутывает всех мягкостью и сглаживает острые углы. А может, в том, что люди здесь выглядят искренне счастливыми. Это совсем не похоже на Лос-Анджелес, где все вечно взвинчены из-за бесконечных пробок или высматривают за углом знаменитостей. Здесь все совсем по-другому.

Себастьян снова пристально посмотрел на меня, и мои щеки вспыхнули, когда до меня дошло, что я сделала. Я снова соскользнула в образ Лили-писательницы.

В наступившей тишине в голове эхом отозвались наставления матери: быть поверхностной и скрывать то, как я говорю на самом деле.

— Значит, тебе здесь нравится? — спросил он. В его голосе не было ни осуждения, ни насмешки. Голос был тихим. Добрым.

— Мне нравится это, — поправила я. — Но мне не нравится, что по прихоти твоего отца нам пришлось сорваться с места и перевернуть всю свою жизнь. У этих людей... у них есть свое счастье, своя собственная жизнь.

— А у тебя ее нет?

Я прищурилась, глядя на него, потому что – ну разумеется, я не принадлежала самой себе! Я не могла сама решать, какую прическу мне носить. Не могла набрать ни килограмма. Не могла сделать ровным счетом ничего из того, чего хотелось мне.

— Этот контракт не владеет тобой, — добавил он.

Я горько усмехнулась:

— Тогда, боюсь, ты плохо читал мой экземпляр.

— Вряд ли он отличается от моего.

Я качнула головой и закатила глаза. Он правда ни черта не понимал.

— И кто ты тогда? Кем ты хочешь быть? — спросил он.

Только сейчас я осознала, что машина стоит. И стоит уже какое-то время.

— Мы опоздаем, — попыталась я уйти от ответа.

— Но я хочу услышать ответ.

Я вздохнула.

— Та, кем я являюсь на самом деле, тебе бы не понравилась.

— Позволь мне самому это решить.

Я ничего не ответила. Я просто не знала, что сказать.

— Здесь ты стала другой, — продолжил он. — Я никогда не слышал, чтобы ты так разговаривала. Обычно ты такая...

— Поверхностная? — закончила я за него.

— Да, — подтвердил он. — Будто все, что тебе было нужно – это деньги и слава.

От его слов я поморщилась, хоть и понимала: описанная им девушка – именно та, на которой он женился, и которую я из себя изображала.

— Ну, как я и говорила, — я посмотрела на него ровным, отстраненным взглядом. — Если ты до сих пор так думаешь, значит, я отлично справляюсь со своей ролью.

— А чем бы ты предпочла заниматься?

— Пожалуйста, не заставляй меня отвечать на этот вопрос.

Потому что если я отвечу, неизвестно, кто еще узнает, какая я настоящая. Меньше всего мне нужно, чтобы мать снова раскатала меня в ничто, когда рядом даже нет Джесси, способной собрать меня по кусочкам.

В детстве мне этого хватило сполна.

Себастьян вздохнул:

— Ладно. Как скажешь.

Я прикрыла глаза, все равно чувствуя, будто поступаю неправильно, хотя делала именно то, чего от меня ждали. Я медленно, мучительно выдохнула. Настроение от этого не улучшилось.

— Ты не хочешь идти?

— А это имеет значение? — спросила я.

— Пожалуй, нет, — Себастьян снова уставился на руль. — Но, если тебе от этого легче, я тоже не хочу там быть.

Мне ведь не послышалось?

— Что?

— Я сказал, что тоже не хочу туда идти.

На секунду я заподозрила, что он играет со мной – пытается внушить, будто мы в одной лодке, чтобы потом использовать это против меня.

Но в мягком свете уличных фонарей и сияющих зданий я снова увидела в его глазах ту самую смирившуюся безысходность.

И стоило мне ее заметить, как она тут же исчезла.

— Но мы обязаны, — произнес он, и в его голосе все еще звучала обреченность.

— Да, — прошептала я. — Обязаны.