— Так почему ты это сделал?

Астарион вздохнул.

— Тебе когда-нибудь доводилось видеть нечто — скажем, произведение искусства, — настолько масштабное, драматичное и громоздкое, что ты бы ни за что не повесил его у себя дома, но при этом всё равно был рад, что оно существует в этом мире?

Ден Суриэль выглядел озадаченным. Астарион попробовал зайти с другой стороны.

— На храме Ильматера в Сильверимуне был один витраж. Художник явно стремился изобразить страдание и преуспел в этом сверх самых смелых ожиданий. Витраж был двадцать пять футов в высоту, поэтому каждый раз, когда ты сворачивал на эту улицу с любой стороны города, ты отчетливо видел, как идешь навстречу богу, с которого заживо сдирают кожу на одной ноге, пока вторая горит в раскаленных углях, а какой-то гнусный тип отпиливает ему сосок.

— Это начинает звучать как крайне нелестное сравнение.

— В таком случае да. Но понимаешь, несмотря на то, что это искусство было вычурным и нездоровым, оно было безупречным. И все в городе его обожали, потому что оно было их. Мне сказали, что его разбили во время Смутного времени, и, когда я это услышал, я испытал неподдельное горе. Мир показался мне чуточку меньше и холоднее из-за того, что этой нелепой, абсурдной… штуковины… больше в нем не было.

Когда Астарион начал свой рассказ, ден Суриэль склонил голову набок. К тому времени, как он закончил, уши паладина были уже почти параллельны полу.

— Никогда еще меня так одновременно не трогали и не оскорбляли.

— Возможно, я выбрал неудачный пример. — Астарион задумался на секунду. — Хорошо. А как насчет статуи куо-тоа, пожирающего гнома…

— Нет, пожалуйста, давай остановимся на Ильматере. — Аасимар примирительно поднял руки. — Хорошо. Я — огромное, нелепое и, по-видимому, кричащее произведение искусства.

— В точку. Позволить тебе умереть было бы преступлением против эстетики. И я успел убедиться в том, как высоко ты ценишь эстетику.

Его глаза были теплыми и удерживали взгляд Астариона чуть дольше, чем следовало. Он не опускал глаз до тех пор, пока Астарион не облизнул губы, и тогда эффект оказался почти электрическим. Ден Суриэль поднялся на ноги, и пространство между ними внезапно показалось крошечным.

И тут, разумеется, принесли горячую воду.

Астарион снова пошел первым. Его ладони, изодранные лазаньем по всем этим стенам, уже начали заживать благодаря свиной крови и совершенно не щипали, когда он намыливал их. Это было весьма кстати, учитывая, что он планировал ими делать в ближайшие несколько часов.

Как бы ему ни хотелось хорошенько отмокнуть, он подозревал, что давать ден Суриэлю время на долгие раздумья — паршивая идея. Поэтому он вымылся быстро и тщательно, а затем вышел, облачившись в изумрудный халат, и обнаружил, что ден Суриэль уже снял с себя броню. Астарион присел на край своей кровати, вытирая волосы, прекрасно осознавая, что за ним наблюдают, и упиваясь этим.

Слуги принесли свежей воды, и паладин скрылся за ширмой. Астарион закончил с волосами и принялся обдумывать следующий шаг.

По правде говоря, у всего этого может быть только один финал. И если я буду ждать, пока этот человек сам считает тонкие намеки, даже я умру от старости. Пожалуй, время для тонкостей прошло.

Поэтому, когда ден Суриэль вышел — чистый и лишь слегка влажный — он обнаружил, что Астарион уже скользнул под простыни.

Причем на кровати самого аасимара. А на прикроватном столике уже стоял флакон с маслом любовников.

Астарион услышал резкий вдох и поднял взгляд, лениво улыбаясь.

— Ну так что?

Ден Суриэль сделал три длинных шага к нему. Астарион приподнялся, позволяя одеялам соскользнуть вниз.

И стал ждать.

Ждать долго не пришлось.

— Да смилуются боги, — прошептал паладин и опустился рядом с ним, накрывая рот Астариона своим.

Может, боги и были милостивы, но Астарион — нет. Возможно, он и был нежен с умирающим человеком, но не с тем, кто умирать уже передумал. Он запустил пальцы в эту гриву металлических волос и безжалостно сминал губы ден Суриэля до тех пор, пока аасимар со вздохом не отстранился сам.

— Я не должен желать вампира, — произнес ден Суриэль, когда к нему вернулось дыхание.

— А я не должен желать паладина, поклявшегося меня убить. — Астарион чувствовал аромат своего мыла на коже ден Суриэля. Это ощущалось неожиданно интимно, словно он как-то пометил этого мужчину. Можно я оставлю его себе, отец? Я его уже потрогал, и теперь бог не возьмет его обратно…

— Что такого смешного?

— Ничего. Всё. Вот это. Мы.

Паладин тихо рассмеялся и прижался лбом ко лбу Астариона.

— Что же нам делать?

— Я никуда не могу уйти до заката. Как думаешь, мы могли бы отложить убийство до тех пор? — Астарион провел ладонью по затылку аасимара, спустился по ключице на грудь.

— Это… ах!.. звучит как превосходная идея.