Медсестра уже подскочила к несчастному, забрала тазик с нечистотами, придержала его.

Тут же, оценив ситуацию, я обратилась к ней:

— Больной что-то пил? — спросила я.

— Да. Ему жена смородинового морса принесла и…

— Понятно, — перебила я. Быстро сообразив, что произошло, я начала давать указания: — Пить ему нельзя сегодня, он после операции, а если очень хочется, то только маленькими глотками. Понятно?

Наставления сами как-то полезли из меня, словно я снова была на работе в своей прежней больнице в прошлом мире.

— Но он так хотел пить, — начала оправдываться медсестра.

— Жажда замучила, сестричка. Я и намахнул сразу пару стаканов, — заявил, чуть прокашлявшись, больной.

— Так. Отвар убрать, — продолжала я. — Поить только с ложечки и редко. И только чистую воду. Иначе будет повторная рвота и напряжение на брюшную полость. Ему нельзя напрягаться, швы могут разойтись.

— Я и не знала, — запричитала медсестра. — Доктор сказал только есть не давать до завтра.

— Пить немного только можно. Даёшь половину ложки, смотришь, если всё хорошо, то вторую ложку. И так потихоньку пои, чтобы снова рвоты не было. И лучше пусть больше спит, так быстрее на поправку пойдет.

— Я поняла, Татьяна Николаевна, — закивала медсестра.

Я же удивилась, что медсестра этого не знает. Может, новенькая и ещё неопытная? И вообще, почему лечащий врач этого не наказал ей?

— А теперь ложитесь, Федот Ильич, — велела я, снова прочитав имя пациента на чёрной досочке. Сама быстро вымыла руки в умывальнике в углу и подошла к нему. — Осмотрю вас, чтобы ваша рана не открылась.

Я быстро спустила марлевую повязку, осмотрела живот больного. Всё вроде было нормально, розовое, немного воспаленное, но это было вполне обычная картина после операции.

— Так, всё хорошо. Швы не разошлись. И, пожалуйста, лежите спокойно, не вставайте. И надо бы повязку через два часа поменять, — велела я уже медсестре.

Та понятливо закивала.

— Татьяна Николаевна! Что вы делаете в послеоперационной мужской палате? — вдруг раздался недовольный мужской голос от двери.

Я подняла глаза. В палату вошёл седовласый врач в белом халате, пенсне и недовольной миной на лице.

— Пациенту стало плохо, — начала я, не понимая его агрессии.

— Это я попросила ее, Егор Борисович, не ругайтесь, — заблеяла виновато медсестра.

Но мужчина даже не взглянул на нее, а снова начал кричать на меня:

— Вы что, думаете, Татьяна Николаевна, если ваш муж заведующий отделением, вам можно входить куда вздумается и лечить больных?!

— Но я только осмотрела больного. Сказала медсестре, что делать.

— Вы ещё и поучали медсестру? Немыслимо! Да как вы посмели? Вам здесь не место. Прошу вас немедленно покинуть палату.

Я растерялась, и что он так напал на меня? Я ведь только помогла немного. Видя его недовольное лицо, я примирительно сказала:

— Хорошо, я пойду.

Я проворно направилась к двери, но вошедший врач, весь в возмущении, продолжал:

— Вот и идите. И запомните: вы всего лишь медсестра, а не доктор! Оставьте важное дело врачевания для мужчин. Ишь что выдумали, советы раздавать!

Я даже остановилась, услышав его гневную тираду.

— Вы что-то имеете против женщин? — с вызовом спросила я.

— Против женщин я ничего не имею. Но вы должны знать своё место!

Если до этой секунды я только подозревала его в закоснелом шовинизме насчёт женщин-врачей, то сейчас утвердилась в своих догадках.

— И где мне место, можно спросить?

— В перевязочной и в процедурном кабинете. А указывать медсёстрам что делать — запрещено! Вы разве не усвоили это за пять лет, что служите здесь?

Ясно. Похоже, я и впрямь попала в прошлое. Только тогда считали, что женщины слишком глупы и неумелы, чтобы быть врачами.

Ну да ладно. И с этим разберусь!

Я быстро вышла из палаты и снова начала одеваться.

Возмущение, которое завладело мной от перепалки с этим зарвавшимся врачом, сменилось вдруг опасениями. А я ведь действительно оказалась неизвестно где, да ещё и не в своём времени.

И куда идти, и где мой дом, не знала. Наверное, можно было спросить, но я побоялась это делать. И вообще, я чувствовала себя дурно. Словно не спала несколько ночей, от усталости шатало. Надо было поспать хотя бы пару часов.

— Маша, тебе же нетрудно будет проводить меня до дому? А то у меня голова мутная всё ещё и кружится.

Сознаваться в том, что я не знаю, где живу, я не могла, ещё заподозрят, что я не в себе.

— Конечно, провожу, Татьяна Николаевна. Я же обещала Глафире Федоровне.

— Вот и прекрасно. Ты добрая девушка.

Когда мы вышли на улицу, я увидела, что мы в Петербурге. Эти места я знала. Здания, улицы, даже очертания известного храма вдалеке были знакомы. Только словно попала в прошлое.