Похороны было решено провести со всеми почестями. Михаил Юрьевич лично настоял на том, чтобы Анну Николаевну похоронили на частном, закрытом кладбище, расположенном на окраине территории усадьбы — в живописном месте под сенью вековых плакучих ив, где в будущем планировали хоронить всех членов семьи Александровых. Сначала я хотела воспротивиться, забрать её тело в город, на обычное городское кладбище к родителям, но потом поняла: бабушка была бы счастлива остаться здесь. Этот дом был её жизнью, её гордостью, и упокоиться рядом с людьми, которым она преданно служила значительную часть своей жизни, было для неё высшей наградой. И я согласилась, сжав зубы и подавив свою гордость.

В день похорон особняк заполнился траурными венками и тихими, скорбными голосами. Проститься с экономкой пришли все слуги, с которыми она когда-либо работала в этом доме и до которых смогли дозвониться. Воздух был душным, влажным, небо затянуло серыми грозовыми тучами, словно сама природа оплакивала уход женщины, которая долгие годы была невидимым сердцем этого огромного дома.

Полина приехала рано утром. Как только её теплая ладонь сжала мои холодные пальцы в прихожей, я почувствовала, как по телу проходит дрожь. Поля была одета в простое черное платье, а глаза были полны искреннего сочувствия. Она не говорила лишних слов — просто стояла рядом, делясь со мной своей поддержкой, когда мы шли по гравийной дорожке к могиле под ивами.

Сама церемония прошла как в полузабытьи. Глухой стук комьев земли о крышку гроба, тихий плач Марты, Лизы, стоявших чуть поодаль, и безэмоциональный взгляд Артура, который не отрывал от меня глаз всё это время. Он стоял рядом со своими родителями

После погребения все вернулись в дом на поминальный обед в малой столовой. Мы с Полиной стояли в коридоре у входа. Вокруг шуршали слуги, разносили приборы, звенели бокалы с поминальным вином. Поля тихо прошептала мне о том, что узнавала про университет, который мы планировали поступать, когда из дверей вышел Леон. Он был слегка навеселе. Заметив Полину в её простом, недорогом черном платье, он пренебрежительно фыркнул и громко, так, чтобы слышали проходящие мимо слуги, произнес:

— Вы решили устроить здесь благотворительный приют для бедных прямо в день похорон?

Полина мгновенно съежилась, сделав шаг назад и опустив голову, а у меня внутри словно плотину прорвало. Боль от потери бабушки, ярость, вызванная несправедливостью судьбы, злость на этого избалованного ублюдка, который столько лет отравлял мою жизнь, вырвались наружу разрушительным ураганом. Все мои годы терпения, все мое хладнокровие разлетелись в пыль.

Я сделала быстрый шаг вперед, приближаясь к нему. Мое лицо горело от гнева, а пальцы сжались в кулаки так, что ногти вонзились в ладони.

— Закрой свой рот, Леон! — выкрикнула я на весь коридор, и мой голос сорвался на хрип, эхом отражаясь от высоких потолков. — Как ты смеешь открывать свою грязную пасть в день похорон моей бабушки?! Ты — ничтожество! Избалованный, трусливый маменькин сынок, который умеет только издеваться над теми, кто не может тебе ответить!

В коридоре мгновенно воцарилась звенящая тишина. Все замерли, обратив все внимание в нашу сторону, а Леон ошарашенно уставился на меня, бледнея от гнева. Его лицо перекосилось, он сделал шаг ко мне и занес руку.

— Леон! — громкий голос Артура раздался из-за его спины, заставив всех вздрогнуть.

Артур вышел из столовой и встал между нами, загораживая меня своей широкой фигурой. Его плечи были напряжены, как натянутая тетива.

— Убирайся в свою комнату, если не умеешь вести себя на людях, — тихо произнес Артур, его братишка невольно сделал шаг назад. — И не смей показываться, пока все не разойдутся.

Леон перевел бешеный взгляд с брата на меня, а затем, круто развернувшись, быстрыми шагами направился к лестнице на второй этаж.

Я стояла, тяжело дыша, чувствуя, как слезы катятся по щекам. Мне было всё равно, что я нарушила все правила субординации, наорав на сына хозяев. Я была готова к тому, что меня сейчас же с позором выгонят из дома. Но к моему удивлению, никто не стал меня отчитывать. Елена Александровна, стоявшая недалеко от входа в столовую и наблюдавшая за всей этой сценой, лишь грустно посмотрела на меня и тихо произнесла:

— Есения, дорогая… идем ко мне в кабинет. Нам нужно поговорить.

Я послушно побрела за ней. В прохладной комнате Елена присела на изящную кушетку, обтянутую велюром, и жестом пригласила меня сесть рядом. На её лице не было привычной светской маски — под глазами залегли глубокие тени, а в глазах светилась настоящая, неприкрытая печаль. Она впервые показалась мне чуть постаревшей или даже уставшей.

— Садись, милая, — тихо произнесла она, бережно беря меня за руку. Её ладонь была теплой и мягкой. — Прости Леона. Он иногда ведет себя неоправданно жестоко. Уход Анны Николаевны для нас — это огромная, невосполнимая утрата. Она была не просто нашей экономкой, Есения. Она была членом нашей семьи.

Я молчала, глядя на наши соединенные руки. Напряжение в моей груди медленно уступало место пустоте.