Его забота о бабушке была лишена бурных эмоций — Артур просто не умел их проявлять, да и статус не позволял. Но в его холодном, собранном поведении читался искренний интерес и уважение к женщине, которая вырастила его и отдала их семье половину своей жизни. Он лично контролировал уход, подзывал к себе заведующего отделением в коридоре, тихо уточняя ситуацию по анализам и динамике выздоровления. В палату он входил не спеша, тихо прикрывая за собой дверь. Садился на край стула рядом с кроватью, интересовался её самочувствием и расспрашивал о том, не нужно ли привезти каких-то особенных вещей или продуктов. В его голосе, когда он говорил с ней, проступала редкая для него мягкость.

Для меня же эти его визиты стали настоящим испытанием на прочность. Когда мы сталкивались в длинных коридорах клиники, я вела себя так, словно передо мной было пустое место. Я проходила мимо него, упрямо вздернув подбородок, глядя сквозь него на блеклые стены больницы. И игнорировала любые попытки заговорить со мной, ускоряла шаг и скрывалась в туалете или уходила на лестницу.

Но стоило нам обоим оказаться внутри палаты, у постели больной бабушки, как мне приходилось надевать маску спокойствия. Я панически боялась, что бабушка заметит наше напряжение, начнет волноваться, а её слабому сердцу сейчас был противопоказан любой стресс. В эти минуты я превращалась в идеальную, послушную внучку. Вежливо, но безэмоционально здоровалась с Артуром, подавала ему стул, отвечала на его официальные вопросы о самочувствии бабушки ровным, безликим голосом. Мы разыгрывали перед Анной Николаевной безупречный спектакль, где между нами не было ничего, кроме формальных отношений.

Артур прекрасно видел эту мою игру. Каждый раз, когда я холодно и вежливо благодарила его за помощь с врачами, не поднимая глаз, его челюсти плотно сжимались. Он, вероятно, злился на мою неприступность, на демонстративное игнорирование, но в присутствии бабушки тоже держал себя в руках, не смея нарушить хрупкий искусственный мир.

В конце июня уже пришло время выписки. Бабушка чуть окрепла, к ней вернулся её строгий, уверенный тон, хотя двигалась она по-прежнему медленно и бережно. Я приехала за ней в клинику с твердым намерением забрать её к себе. Накануне мы с Полей приготовили родительскую комнату в моей квартире, навели идеальный порядок и купили все необходимые вещи.

— Бабушка, поехали домой, — тихо произнесла я, помогая ей одеться. — У меня всё готово. Тебе нужен покой, свежий воздух. Будем жить вместе.

Пальцы бабули застыли на пуговицах кофты. Она медленно повернулась ко мне со словами:

— Нет, Есения, — твердо ответила она. — Я не поеду в твою квартиру. Мой дом — в поместье.

— Но тебе нужен покой, бабушка! Врачи сказали — никакого стресса!

— В поместье у меня есть своя комната, свой привычный ритм жизни, — спокойно возразила бабушка, качая головой. — Александровы выделили мне помощницу, которая будет выполнять всю тяжелую работу вместо меня. Я останусь там на должности управляющей, буду просто следить за порядком. Михаил Юрьевич лично пообещал мне это. Я отдала этому дому больше двадцати лет, Сеня. Я не смогу жить в тесной городской квартире, глядя в окно на серые стены соседних домов. Я задохнусь там. Мой дом в поместье. И я возвращаюсь туда.

Я смотрела на неё и понимала, что она не знала другой жизни. И её упрямство было сильнее любых моих уговоров. И поэтому решилась вернуться вместе с ней, чтобы ухаживать за ней и быть рядом хотя бы в первые, самые опасные месяцы после инфаркта.

И в день, когда мои одноклассники праздновали окончание школы, нарядившись в красивые платья, я помогала бабушке собирать вещи из клиники для возвращения. Мне было глубоко плевать на этот выпускной, лишь бы бабуля была жива и здорова.

Глава 20: Утрата

День выписки бабушки из клиники выдался солнечным и теплым. Воздух в больничном сквере был напоен ароматами цветущих лип и свежескошенной травы. Наш сбор был недолгим: я быстро сложила бабушкины немногочисленные вещи в дорожную сумку, пока она сама, заметно повеселевшая, причесывала свои седые волосы перед зеркалом. В её глазах снова горел живой огонек и это наполняло мою душу радостью. Самый страшный кошмар остался позади.

Забирать нас приехал Артур. Он вошел в палату:

— Ну что, Анна Николаевна, готовы вернуться домой? — негромко спросил он, забирая у меня тяжелую сумку. В его голосе сквозила забота.

— Готова, Артур, готова, давно пора, — бабушка слабо улыбнулась, опираясь на мою руку.

Когда мы сели в его машину, Артур сразу же завел мотор, отрегулировал климат-контроль и повернулся к нам, переводя внимательный взгляд с бабушки на меня:

— Температура комфортная? Не слишком дует? Анна Николаевна, если сиденье слишком жесткое...

— Всё прекрасно, Артур, спасибо тебе, слишком много внимания, — тихо прервала его бабушка, устраиваясь поудобнее на мягкой коже заднего сиденья.