— И что ты знаешь? — беззаботно спросила Элен, чтобы разрядить обстановку.

Его улыбка стала кривой, даже горькой.

— Я знаю, что мир прекрасен, — тихо сказал он. — Это то, чего я раньше не понимал. Мои мелкие обиды и бесполезная зависть сопровождали меня, плотно обволакивая. Я был очарователен, когда мне это было нужно, и дулся, когда не добивался своего. Только после того, как я пережил все эти поколения, запертый в Шпилях, я понял, что никогда не ценил все маленькие чудеса жизни. Удивление, которое вызывает дерево. Простое удовольствие от созерцания неба. Я поражен чудесами, которые нас окружают. Почему ты уже понимаешь это, Эл? Откуда у тебя такая мудрость? Как ты можешь видеть лучшее в вещах? Смотреть на них с надеждой? Улыбаться, увидев дождевую каплю? Смеяться, когда кролик убегает в кусты? Любить мальчика, ничего не требуя взамен?

— Может быть, требуя кое-что взамен, — сказала она. — Любовь может быть эгоистичной. Он сейчас так зол на меня.

— Менее зол, чем ты опасаешься, — заметил он.

Она резко спросила:

— Что ты знаешь?

— Он наблюдает за тобой больше, чем ты думаешь. Как будто он пытается придумать, как собрать обратно разбитый горшок. Или это слишком скромный пример?

— Нет, нет, это замечательный пример. Горшок — прекрасный и ценный предмет. В нем можно хранить зерно или масло, воду или уксус, в него можно мочиться, если понадобится! Так много применений! Как я могу пренебрегать простым горшком? Наша жизнь стала неизмеримо лучше благодаря этим скромным горшкам.

— Видишь, это оно и есть. Раньше, если бы кто-нибудь сравнил меня со скромным горшком, я бы фыркнул, надулся и улетел в сильном раздражении. Но ты видишь в этом дар. Ты улыбаешься, услышав это. Почему?

— Я не знаю.

Она положила руки на колени, когда поднялось давнее воспоминание.

Взглянув на нее, он сказал:

— На самом деле ты знаешь. В любом случае, у тебя есть идея.

Она прижала руку к груди, чувствуя, как гадюка шевелится. Много лет назад она собрала свои воспоминания о детстве и аккуратно сложила их в шкатулку; не в настоящую шкатулку, конечно, но в ту, на крышке которой свернулась гадюка, как печать. На тот момент это был лучший способ продвинуться вперед. Ао так и не смогла расстаться с прошлым. Воспоминания и страх преследовали Ао по пятам всю ее жизнь, вызывали у нее ночные кошмары, резкие приступы бурных рыданий, периоды усталого спокойствия; подарили ей любовь к ребенку, которого Ао обожала, но в то же время видела в нем человека, который неоднократно нападал на нее. Как человек может жить с таким количеством противоречий?

— Я действительно знаю, — призналась она. — Я точно знаю, когда это произошло.

Как странно было чувствовать облегчение, произнося эти простые слова. Знать, что он хочет знать. Что ему не все равно. Что он видел в ней не упрямую бесстрашную сестру, которая защищала, способную тетю, которая оберегала, умную молодую женщину, которая напоминала убитому горем старику о его потерянной дочери, дружелюбную помощницу-курьера, которая спрашивала самых простых людей, как у них дела, и выслушивала их ответы, при этом так мало рассказывая о себе. Он видел ее. Он видел Эл.

Его молчание было приглашением. Она так долго сдерживала себя. Было удивительно осознавать, что теплое чувство в ее сердце было смелой надеждой. Она могла бы рассказать ему.

Она могла бы рассказать ему, и он отнесся бы с уважением к ее искренности.

— Ваше Высочество! — крикнул кто-то у них за спиной.

62 СЛИШКОМ МНОГО БЕЛЫХ ПЯТЕН

Призрак издал тихий стон, но было слишком поздно. Двое всадников, скакавших галопом, наконец-то догнали их.

За пределами Манора травянистые луга перемежались с отдельными перелесками, деревья росли вокруг прудов или вдоль ручьев. Не было ни одного святодерева. Вместо этого на открытой местности паслись стада овец. Пастухи прикрывали глаза от солнца, глядя на далекую дорогу, на проезжающие экипажи и всадников.

— Так много овец! — воскликнула Ипис с широкой улыбкой.

Ксилси выглядела раздраженной. Впервые она заговорила резко, в точности как женщина, которая выросла настолько уверенной в своем положении в мире, что могла бы даже подумать о том, чтобы отругать принца.

— Ваше Высочество, если мы должны охранять вас, это означает, что мы должны ехать рядом с вами и впереди, чтобы быть уверенными, что бандиты, прячущиеся за кустами или устраивающие засаду вон в той роще, не превратят вас в подушечку для булавок.

На его лице промелькнула угрюмая гримаса. Было ли это проявлением эгоцентричной личности, которая, по его словам, была у него до того, как он стал одним из Лишенных, запертых заклинанием в ожидании своего шанса снова выйти в мир?

— Неужели ни у кого не может быть часа уединения в этом погруженном во тьму мире? — пробормотал он.

— Прошу прощения, Ваше Высочество, — резким тоном произнесла Ксилси. — Я не расслышала.