- Первое. Не бегай. Сестра, которая весь день бегает, на третий день падает, и ее саму надо класть на койку. Садись, когда можно сесть, и ешь, когда дают. Второе. Начальство на материке тебя не знает. Будут говорить с тобой как с девочкой. Пусть говорят. После твоей первой перевязки начнут говорить по-другому.

Она помолчала.

- Было еще третье. Забыла.

Евдокия Ильинична взяла со стопки чистую косынку, сложила вчетверо и сунула Анне в карман фартука.

- Иди. У меня простыни не считаны.

Писарь в канцелярии отыскал список не сразу. Семён ждал у конторки и смотрел, как он водит пальцем по строкам.

- Дмитриева, - сказал наконец писарь. - Есть.

Фамилия стояла дважды. Первая была зачеркнута крест-накрест. Над ней аккуратным почерком была вписана вторая, и сбоку приписка: «при больных, по бумаге доктора Корнилова».

- На днях сама себя вычеркнула, - сказал писарь. - При мне. А вчера обратно. С бумагой.

Семён кивнул. Писарь подождал, не объяснит ли он чего, и закрыл список.

Ящиков вышло два. Под перевязку и инструмент Семён сколотил ящик из старых досок, обил изнутри клеенкой и сделал крышку на петлях, чтобы на месте не возиться с гвоздями. Второй был поменьше, под мазь. Шесть банок из новой партии он обернул ватой, уложил в мокрые опилки и засыпал ими сверху. Пока опилки сырые, банки не нагреются. На крышке он вывел печатными буквами: «Сестра Дмитриева. Медицинское. Держать в холоде».

Вечером он достал из сундука банку из-под чая. Из докторских трехсот рублей в ней оставалось двести двадцать. Пятьдесят были обещаны Шабанову, когда тот вернется с Погиби. Сто Семён отсчитал десятками и положил на стол перед Анной Николаевной.

- Это на дорогу.

Она посмотрела на деньги и не взяла.

- Это чьи?

- Вадима Александровича. Он оставил мне, когда уходил. Сказал, на всякий случай, а на какой, я сам пойму.

- И вы поняли.

- Понял.

Анна Николаевна пересчитала деньги и убрала в кошелек, а кошелек в сумку, к кольту. Потом подняла голову.

- А почему вы со мной не едете?

Судя по голосу, просто проверяет, понял Семён. Хочет знать, что он скажет.

- Здесь дела, Анна Николаевна. Пенициллин. Вадим Александрович мне его поручил сам, когда уходил: вторая партия и все другие на мне. Вторая в банках, третья засеяна. Корнилову без мази нельзя, Розанову тоже. И Шабанов. Капитан без меня с ним не договорится.

- Вадим вам поручил, - повторила Анна Николаевна. - Тогда, конечно, оставайтесь.

Семён кивнул и взялся за молоток, хотя крышка была уже прибита.

Смотреть за ней и не отходить доктор тоже поручил ему сам. Про это Семён говорить не стал.

Здесь она была женой человека, за голову которого японцы обещали тысячу рублей. В Николаевске она будет просто сестрой милосердия. Там ей и без Семёна будет безопаснее, чем здесь с Семёном. А он нужен здесь. Если доктор выйдет к Погиби, кто-то должен его оттуда забрать. Если не выйдет и воевать придется в тайге, Семён хотел быть там же, где доктор, а не за лиманом.

В десятом часу в дверь постучал мальчишка из канцелярии. Пароход из Николаевска стал на рейде. Посадка завтра, с восьми утра.

Больных Анна пересчитала еще раз на пристани. Восемь, все по списку Корнилова. Шестеро солдат резервного батальона, негодных к строю, и двое вольнонаемных. Старик из тюремной конторы с отеками до колен и молодой надзиратель после тифа, такой худой, что шинель на нем болталась. Солдат с культей голени хотел спускаться в шлюпку сам, на костылях, и матросам пришлось его уговаривать.

Пристань с утра была забита. Мешки с почтой лежали отдельно, опечатанные, и почтовый чиновник никого к ним не подпускал. Чиновничьи жены сидели на сундуках. Одна спорила с писарем из-за третьего сундука и доказывала, что два места дают на человека, а у нее двое детей, значит, шесть. Писарь не соглашался и записывал. Пароход стоял на рейде, низкий, с одной трубой, и от него к пристани ходили шлюпки.

Семён стоял при ящиках. Про ящик с мазью он уже дважды объяснил матросу: в трюм, вниз, к самой воде, где холоднее, и опилки не высыпать. Матрос кивал и смотрел на опилки с подозрением.

- Если он выйдет к Погиби, - сказала Анна, - дайте мне знать сразу. Как угодно. Телеграммой, если будет провод. С Шабановым, с гиляками, с кем угодно.

- Дам знать.

- Сразу, Семён. В тот же день.

- В тот же день.

Шлюпка с больными отвалила. Следующая была их.

- Я рада, что письмо пришло, - сказала Анна. - Теперь я знаю, что он жив. И знаю, чего он от меня ждет. Неделю назад я не знала ни того, ни другого.

Семён ничего не ответил. Он смотрел мимо нее, на пароход, на дым над трубой. Анна не стала ждать. Прощаться Семён не умел никогда.

Матрос подал ей руку из шлюпки. Семён передал вниз ее сумку и отступил к краю.