Ехать она решила раньше, чем додумала все до конца. Если войска уйдут от Александровска, легкие раненые пойдут с отрядами. К проливу повезут тех, кого в тайге не вылечишь: раненных в живот, с перебитыми бедрами, с загнившими ранами, тифозных. Их вынесут из лодок на тот берег, и если там никого не окажется, положат прямо на песок.

А за лиманом Николаевск. Там госпиталь, врачи, склады и телеграф. Оттуда можно писать в Красный Крест, просить людей и перевязку, и там ее удостоверение с печатью общества что-нибудь да значит.

А если Вадим выйдет к проливу, встречать его будет она.

Анна вырвала из тетради чистый лист, взяла карандаш и стала писать столбиком. Марля. Вата. Бинты. Пакеты. Мазь, сколько даст Корнилов. Зеленка, раствор можно сделать на месте. Соль, сода, сахар. Спирт. Корнцанг, пинцеты, зажимы, ножницы, иглы, шелк. Белье.

Потом она написала: носилки. Кто их будет носить, Анна не знала. Она подчеркнула слово и оставила как есть.

Окно у них светилось. Семён увидел его еще с площади и пошел медленнее.

Весь вечер он простоял на пристани. Пулевич осмотрел кунгас от носа до кормы, потом долго договаривался с Шабановым, что смотреть на Погиби и о чем доносить. Семён все это время думал про десятый час. Два раза капитан обращался к нему, и оба раза за него ответил Шабанов. С пристани ушли затемно.

Дверь была на крючке.

- Это я, Анна Николаевна.

Крючок звякнул. Анна Николаевна открыла и отступила, пропуская его. Волосы у нее выбились из прически, глаза блестели, как у больного при жаре.

- Семён, от Вадима письмо пришло.

На столе у лампы лежал сложенный вчетверо лист. Рядом развернутая телеграмма из Найбучи и еще один лист, исписанный рукой Анны Николаевны столбиком.

- Откуда? - спросил Семён.

Голос вышел хриплый, и он откашлялся. На пристани весь вечер дуло с моря, так что пусть думает на пристань.

Анна Николаевна рассказывала стоя. Приходил человек с юга, поселенец, в халате, в сапогах, грязных до колен. Видел Вадима у Владимировки, ночью, у костра, когда войска шли на север. Вадим перевязывал раненых, ходил сам. Письмо отдал этому человеку в руки. Человек этот шел долго: подводы все под войском, броды, дожди, а потом еще лихорадка, и он лежал где-то в зимовье.

- Я ему пять рублей дала. А как зовут, не спросила. Даже не подумала.

Сапоги, значит, Филат чистить не стал. И заплатили ему два раза. Этого Семён не предусмотрел, но и вреда тут не было.

- Когда он его видел?

- Дня через два после высадки. Числа не помнит.

Больше Семён не спрашивал. Все остальное он слышал вчера в сарае у Рябова, и не по одному разу.

- Он пишет, чтобы я ехала на материк, - сказала Анна Николаевна. - Я поеду.

Семён снял пиджак и повесил на гвоздь у двери. Повесил со второго раза.

Радоваться при ней было нельзя.

- На материке пока ничего нет, Анна Николаевна. Сообщением через Погиби занимается капитан Пулевич. Генерал позавчера разрешил одну пробную поездку, на кунгасе. Я сегодня у этого кунгаса с капитаном и был. А пункт на той стороне, на Лазаревом мысу, пока только запрашивают у Николаевска. Ответа нет.

Анна Николаевна взяла со стола письмо и развернула, будто хотела проверить, то ли там написано.

- Через Погиби, - сказала она. - Так он же про это и пишет.

- Пишет.

- Откуда он мог знать? Он на юге с июня.

Семён промолчал.

- Хотя что я. Он с Пулевичем над картой сидел, все склады размечал, еще до японцев.

- Вадим Александрович беду всегда раньше других видел, - сказал Семён. - И в Харбине так было.

- А ты почему мне не сказал? Про Погиби?

- Генерал велел не болтать. Никому.

- И мне?

- Никому, Анна Николаевна.

Она кивнула, как будто этого и ждала.

- Я поеду в Николаевск первым пароходом. Там узнаю, кто решает про этот мыс, и буду добиваться. Помещение, котлы, перевязка, люди. Все, что успею. Утром пойду к Корнилову. А ты помоги мне с начальством. С Пулевичем, с канцелярией. Меня там выслушают и положат бумагу в папку.

- Помогу.

- Обещаешь?

- Обещаю.

Она протянула ему письмо.

- Прочти, Семён. Сам прочти. Я хочу, чтобы ты знал, что он пишет, слово в слово.

Семён взял лист. Сгибы, которые он продавливал ногтем позапрошлой ночью, за вечер стали мягкими. Он поднес лист к лампе и стал медленно читать, как читают в первый раз.

Строка шла вверх, к краю. Концы слов уходили в черту. «Аня» стояло на месте, запятых почти не было, «Я здоров» перед подписью. Все было сделано как надо, и от этого было хуже всего.

Он дочитал до подписи и вернулся к началу.

Анна Николаевна подошла и тронула пальцем строку.

- Видишь? «Могу» зачеркнул и рядом написал «стану». Он всегда так.

- Вижу, - сказал Семён.

Наутро Анна нашла Евдокию Ильиничну в бельевой. Старшая сестра считала простыни из прачечной, перекладывала их из одной стопки в другую и шевелила губами.