Оранжевый жилет поверх ватной телогрейки. Рукавицы такие, что ими можно рельсу гнуть. Лицо круглое, красное от ветра, как печёное яблоко, из-под вязаной шапки торчат седые кудри. На шее на шнурке болтается железнодорожный свисток, под мышкой зажата монтировка.

Я её знал, Тётя Люба, приходила два или три раза в ноябре. Вожатая ночного служебного трамвая, который ходит по кольцу у Литейного. И, по её словам, срезает с рельсов то, чему на рельсах не место.

— Открывай лавочку, Крот, — сказала она через стекло. — Замёрзла, как собака, а собаки сегодня, сам видишь, не гавкают.

Как она вычислила мое прозвище, я не знал. Фамилию мою я ей не сообщал… Но спрашивать желания особого не было.

Я мысленно пробежал по регламенту. Мелом не пахнет, зато от неё знатно несёт креозотом, табаком и мокрой ватой. В глаза смотрит, причём так, что хочется выпрямиться. Ногти не видно, рукавицы. Ладно, посмотрим на оплату.

— Доброй ночи, тёть Люб. Что берём?

— Три пакетика этого твоего «три в одном», которые с коричневой кружкой нарисованы. Пачку «Беломора», белого, не синего. И рулет с повидлом, самый дешёвый, который за сорок рублей.

Ну надо же, даже цену назвала. Я кивнул, сложил заказ на прилавок и назвал сумму. Она стянула рукавицу зубами, вытащила из кармана телогрейки пятисотку, расправила на колене.

А потом оторвала у купюры уголок.

Крошечный, с ноготь мизинца. Аккуратно, двумя пальцами. Уголок сунула в нагрудный карман, а купюру положила в лоток. Я видел это уже не в первый раз — она так делала каждый раз при оплате.

— Чтобы след остался, — сказала она, поймав мой взгляд. — Пока уголок в кармане, рейс не закончен. А раз не закончен, на стрелке меня под откос не пустят. Рейс нельзя закончить на половине, это даже дураку понятно.

Терминал пискнул и выдал одну строчку: «Купюра повреждена. Утрата площади 0,4%. Платежеспособна. Чек закрыт».

Я мысленно выдохнул. По правилам ЦБ банкнота с утратой до десяти процентов принимается без вопросов. Система, видимо, уважала ЦБ. Хоть кто-то в этом районе уважал закон.

— Заварить? — спросил я.

— Заварить. И кипятка побольше, у тебя кружки маленькие.

Я опустил пакетик в бумажный стакан, залил, выставил в лоток вместе с папиросами и рулетом. Она взяла стакан обеими руками, подышала паром и привалилась плечом к косяку под козырьком.

— Ну что, что там на кольце? — спросил я, потому что сводка с полей стоила трёх пакетиков даром.

Тётя Люба сплюнула в сторону и выдала такую конструкцию, что Толик за моей спиной уважительно крякнул.

— Интеллигенция с барынями сцепилась, а мне стрелки вручную переводить, вот что на кольце. Со стороны Литейного эти, с кафедры, формулы свои гонят по проводам. Рельсы в гармошку сводит. Я еду, а под колёсами не стук, а скрип, будто мелом по доске. Вчера лом в стрелку втыкаю, а он наполовину в пустоту уходит. Будто земли под рельсом нету, одна разметка. Я его дёрг обратно, а он тёплый. Лом, Крот. Железный лом тёплый, в декабре-то.

— А с другой стороны?

— А с другой стороны, с дач, туман ползёт. Фиолетовый. Низкий, по шпалам стелется. И воняет жареными семечками, представляешь? Раньше от них хоть розами пахло, духами какими-то всратыми дорогими, фу, а теперь семечками, как на рынке в девяносто восьмом. Обнищали, видать, барыни-то. — Она отхлебнула и поморщилась, то ли от кипятка, то ли от воспоминаний. — Я в этот туман заезжать не стала. Остановилась, свистнула три раза, он сам расступился. Но неохотно.

Лера за моим плечом тихо записывала. Я видел краем глаза, как ручка бегает по странице.

— Спасибо твоему ларьку, — закончила тётя Люба, допивая. — Хоть свет горит. Есть куда зайти. А то едешь по кольцу, а вокруг ни одного окна, одна эта муть, и думаешь: может, я уже и не еду никуда. Может, я давно уже стою.

Она смяла стакан, сунула его в карман, и отлипла от косяка. Монтировку переложила под другую руку.

— Пойду. У меня ещё две стрелки до депо. Коту привет.

Котя из коробки мяукнул, вежливо и коротко, как кивнул. Тётя Люба свистнула один раз в свой свисток, негромко, и шагнула в туман. Туман принял её без звука.

— Фиолетовый с запахом семечек, — сказала Лера, захлопывая блокнот. — Это дёшево даже для «Фикс Прайса».

— Бюджетненько. Видимо, удар Профессора проредил их запасы неплохо. Плюс эмбарго работает.

Следующие полчаса прошли в тишине. Я переставил сигареты в шкафчике, выровнял зажигалки. Фина смотрела, как я это делаю, и по лицу было видно, что ей хочется отобрать у меня зажигалки и выровнять их правильно.

Я не дал. Моя касса, мои зажигалки. А Фине другое задание сейчас придумаю…

В без двадцати час на крыльце зачавкало.