Сначала у неё запотели очки. Не медленно, а разом, будто кто-то дохнул на стёкла изнутри. Потом она втянула воздух сквозь зубы, коротко, и плечи, которые всё это время стояли на одной идеально горизонтальной линии, поехали вниз. Линейка в руке дёрнулась, движок пролетел всю шкалу и вылетел с торца, стукнул по бетону крыльца. Она этого не заметила. Сергеевна стояла, держала стаканчик и смотрела куда-то сквозь меня, и на лице у неё было то, чего я не ожидал увидеть на лице у замдекана по спецраспределению. Что-то очень похожее на удивление человека, который пятьдесят лет жил в комнате с задёрнутыми шторами и вдруг случайно открыл окно.

— Ой, — сказала она.

Короткое, круглое, совершенно не учительское «ой». Потом сделала второй глоток, уже побольше.

— Татьяна Сергеевна? — осторожно позвал я.

— Ммм, — ответила она. И вдруг тихо, себе под нос, начала что-то напевать. Я не разобрал мелодию, но Фина за моей спиной тоже склонила голову набок, как собака на свист.

Прошло, наверное, секунд десять. Потом Татьяна Сергеевна моргнула, сняла очки, протёрла их краем нарукавника, надела обратно и снова стала прямой.

Почти такой же прямой, как до рассола. Почти.

— Что это, — сказала она. Не спросила, а именно сказала, с нажимом.

— Секрет фирмы.

— Какой фирмы.

— Моей… Нашей.

Я почувствовал, как позади меня Лера медленно выдохнула. Терминал молчал. Ни зелёной строчки, ни красной, вообще ничего. Он просто не считал происходящее транзакцией, и я впервые за вечер почувствовал что-то похожее на твёрдый пол под ногами.

— Возможно, — продолжил я тем самым вежливым голосом, которым предлагаю бабушкам акционный кефир вместо того, что они просили, — профессору оно подойдёт. Вместо кваса. Едкости там хватает, спросите любого, кто пробовал.

— Сергунька присел, — булькнуло со стеллажа. Я надеялся, что через стекло она этого не расслышала.

Татьяна Сергеевна посмотрела на стаканчик. В нём оставалось меньше половины, мутной, с укропным семечком на дне. Потом посмотрела на пачку денег в лотке, потом на зачётку, которая так и лежала открытой на последней странице. Ручку она, оказывается, всё ещё держала в другой руке. Теперь посмотрела и на ручку, будто впервые её увидела, и убрала в карман пальто.

— Я… — она запнулась. Для человека, который до этого говорил как по трафарету, это была катастрофа. — Я донесу образец... На экспертизу. Решение не в моей компетенции.

— Понимаю. Регламент.

Она достала из папки прозрачный файл, тот самый, в котором лежал машинописный лист, вытряхнула лист обратно в папку и аккуратно, по стенке, перелила остатки толянухи из стаканчика в файл. Застегнула клапан.

Руки у неё при этом слегка дрожали. Я не мог понять от чего: то ли от рассола, то ли от того, что за пятьдесят лет первый раз в жизни отступила от инструкции.

Потом она потянулась к лотку и забрала зачётку. Закрыла, не глядя, спрятала во внутренний карман.

— Предложение остаётся в силе, — сказала она. — До понедельника.

И забрала деньги.

Вот тут жаба внутри меня завыла в голос. Я держал ладони на прилавке, как и обещал себе, но пальцы всё равно дёрнулись к лотку, сами, раньше, чем мозг успел сказать им «нельзя».

Бумажки хрустнули. Пачка исчезла в кармане пальто, как не бывало. Сто сторублёвок шестьдесят первого года в идеальном состоянии ушли в туман вместе с годом аренды и новым ноутбуком. И единственное, что я мог сделать, это смотреть им вслед.

— Ничего не продано, — сказал я больше себе, чем ей. — Принять не могу. Было бы странно.

— Было бы странно, — согласилась Татьяна Сергеевна и впервые за весь разговор посмотрела мне прямо в глаза. Всего секунду. Глаза у неё под толстыми стёклами оказались обычные, серые, старые и очень усталые.

Она развернулась и пошла с крыльца. Каблуки простучали по бетону, и я отметил, что интервал между шагами сбился. Чуть-чуть, на долю такта. Она наклонилась, подобрала с крыльца потерянный движок от линейки, выпрямилась, прошла три шага и растворилась в тумане раньше, чем дошла до гаражей.

Терминал за моей спиной пискнул.

«Транзакций с товарными позициями магазина не зафиксировано. Личное имущество кассира учёту и регламенту не подлежит. Смена продолжается».

Я прочитал это дважды и сел на табурет, потому что ноги вдруг решили, что с них хватит.

— Ну?! — заорал Толик так, что стекло банки загудело. — Ну чё, пошла? Пошла, да? Я тебе говорил! Я ж тебе говорил, братуха, товар огонь, а ты меня в стенку развернул! Это ж бизнес, Денчик! Это ж золотая жила, ты щас на этом поднимешься так, что твой барыга из телефона сам к тебе на поклон приползёт!

— Толик.

— Чё?

— Тише. Я думаю.

— Думает он. Думалка у него. Ты вон лучше посчитай, сколько с одной банки стаканов выходит. Я прикинул, если по сто пятьдесят, то…