— Двадцать штук, — сказал я и показал ей два раза по десять пальцев. — Ровно двадцать. Снять этикетки полностью. Без клея, без бумажных ошмётков, чтоб стекло блестело. Остальное не трогаешь, остальное на завтра.

Она кивнула, подтянула рукава толстовки до локтей и взялась за первую банку.

Задание должно иметь начало, конец и число. Число особенно важно. Числа она любит, как Котя сосиски.

Банки отмокали по одной. Она держала каждую под водой, считала про себя (губы шевелились), потом поддевала ногтем край этикетки и снимала её одним движением, как кожуру с мандарина. Клей оттирала губкой, протирала стекло насухо, подносила к лампе и смотрела на просвет. Если видела разводы, мыла ещё раз. Готовую банку ставила в ряд на подоконник, горлышком строго вверх, на расстоянии в палец от соседней.

Я вернулся к конспекту по логистике цепей поставок и попытался вникнуть в формулу оптимального размера заказа. Получалось так себе. Краем уха я слушал, как плещет вода и поскрипывает стекло, и как Фина сквозь зубы тянет свою босса-нову, тихо, на одной ноте, будто холодильник подпевает.

На шестнадцатой банке в дальнем углу зала скрипнула дверь в коридор.

Лера. Она ушла туда часа полтора назад с блокнотом и фонариком и с тех пор появлялась только на звук кассы, посмотреть на очередного покупателя сквозь дверной проём и исчезнуть обратно. Сейчас она вышла в зал, прислонилась к косяку и потёрла щёку ладонью.

— Прикладывалась? — спросил я, не отрываясь от тетради. За спиной звякнула трехлитровая банка с Толиком. Кажется, он понял эту фразу по-своему.

— Щекой, — подтвердила она. Банка снова звякнула, как будто недоуменно. — Руки у меня холодные, щекой точнее. Тридцать шесть и шесть, плюс-минус, так и держится. И вот что интересно, Денис: штукатурка вокруг холодная, как и положено, а участок примерно метр на два держит ровно одну температуру. Как грелка. Или как спина.

— Директор сказал, кабель, — задумчиво сказал я.

— Директор много чего говорит. — Она достала блокнот, черкнула пару строк, захлопнула. Кулон на груди лежал спокойно, без изморози. — А эта стена, если долго стоять рядом и не шевелиться… Нет, не буду. Сама себя накручу.

Она подошла к прилавку, заглянула в тазик, оценила шеренгу банок на подоконнике.

— Ты её на завод по переработке стеклотары устроил?

— Терапия. Двадцать банок равно двадцать минут без взрыва.

— А потом?

— А потом специи ещё есть.

Лера хмыкнула и присела на угол прилавка, что я в принципе не разрешал никому, но ей можно.

Из-за спины донёсся глухой булькающий бас:

— Денчик! Ну чё, разошлись лохи? Выпусти к людям, я тут с ума схожу!

— Сиди, — сказал я. — До одиннадцати ты банка с укропом. После одиннадцати посмотрим.

— Да я ж тихонько, Денчик! Я ж не буду никого…

— Толик.

Тишина. Потом обиженный бульк и всё.

Фина выставила на подоконник двадцатую банку, отступила на шаг, оглядела ряд и выдохнула.

Это надо было слышать. Не вздох, а именно выдох, долгий, с подвыванием, как у чайника, который наконец сняли с плиты. Плечи у неё опустились сантиметров на пять. Она посмотрела на меня с таким видом, будто только что сдала госэкзамен.

— Штерн не соврал, — негромко сказала Лера.

— Отлично, стажёр, — кивнул я и поднял палец. — Пять минут перерыва. Погладь начальника.

Она села обратно на ящик, взяла на руки кота и уткнулась лицом в рыжий бок Коти. Кот снёс это стоически и даже заурчал.

Коробку со специями я достал часов в девять, когда поток окончательно иссяк и в зале остались только мы и гул холодильников. Коробка была большая, картонная, пакетики паприки вперемешку с лаврушкой, кориандр под кардамоном, три вида перца россыпью и какие-то «приправы для плова» без даты.

— По алфавиту, — сказал я, высыпая всё на прилавок. — От «А» до «Я». Первая буква на этикетке. Пачки одного наименования стопкой, стопки в ряд. Поехали.

Она застыла над кучей на долгих три секунды, и я видел, как в этих голубых глазах словно что-то щёлкает и грузится. Потом руки задвигались.

Анис… Базилик и барбарис… Она раскладывала пакетики на прилавке, как пасьянс, и мурлыкала босса-нову уже чуть громче, чуть ритмичнее. Я вернулся к конспекту и даже умудрился разобраться с формулой заказа, когда мелодия вдруг оборвалась.

Я поднял глаза. Фина стояла с двумя пакетиками в руках и не двигалась. Голова чуть набок. Взгляд в точку между пакетиками. Зависла.

В левой руке «Перец чёрный молотый». В правой «Чёрный перец горошком».

— Ох ты ж, — тихо сказала Лера.

Я слез с табурета и подошёл. Фина не моргала. Пальцы на пакетиках побелели, картон начал потрескивать. Котя под ящиком вытянул шею и уставился на неё.

— Правило первого слова, — сказал я ровно, тем голосом, которым объясняют клиенту, почему акция закончилась вчера. — Что написано первым, по тому и сортируем. Производитель мудак, но нас это не касается. Левый на «П», правый на «Ч». Это не ошибка, это два разных товара. Артикулы разные. Поняла?