Вода… я сделал один глоток, и он показался мне лучшим, что я пил за всю жизнь. Но у неё было ещё одно предназначение, хотя пить хотелось так, что сводило скулы. Но если я выпью всё, раны останутся как есть, с землёй и с гнилой соломой в них, и через два дня спина начнёт гноиться. А гнойная спина в этой яме означала конец.

Я лил на спину. Через плечо, на ощупь, и вода стекала по рубцам вниз. Потом на бок, на ожоги. Потом промыл бедро вокруг шва, и остаток вылил на ступни, которые от воды даже не почувствовали холода.

Кувшин я поставил у стены.

К вечеру пришли двое.

Дверь откинули, и они спустились по верёвочной лестнице, которую скинули сверху. Оба с копьями. Один нёс миску, от который шёл пар. Другой встал надо мной и спросил по-русски.

- Готов служить хану Касиму?

- Нет.

Он кивнул, как будто иного ответа и не ждал. Потом взял у второго миску и вылил мне на голову.

Похлёбка была горячей, пшённой, на бараньем жиру, и он специально лил не на лицо, а на макушку, чтобы стекало по спине, по рубцам. Я дёрнулся на него. Сам не знаю, на что рассчитывал с такими ногами и с такими руками.

Он отступил на шаг и ударил древком копья, поперёк груди. Второй добавил по спине. Потом меня пинали, оба, по животу и по бокам, обходя бедро и плечо. Я свернулся и прикрыл голову руками.

Наконец-то избиение прекратилось, и они ушли.

Я слизал с ладони пшено. И честно, стыдиться этого я не собирался.

Утром меня вытащили из ямы двое стражников, потому что сам по лестнице я подняться не мог.

Меня вели в пыточную. Старик сидел на том же табурете. Жаровня горела. Только парней сегодня было трое, и третий заговорил со мной, пока с меня стягивали то, что осталось от штанов.

- Будешь лить пушки? – спросил он.

Я мотнул головой.

Меня подвесили. Плечи, не отдохнувшие за ночь, отозвались сразу, и на этот раз я закричал ещё до того, как носки оторвались от пола.

- Будешь лить пушки?

Опустили. Подняли.

- Будешь лить пушки?

Он спрашивал и каждый раз, когда я мотал головой, старик что-то делал, и я снова кричал.

Сегодня они работали по-другому. Фалаку не ставили, стопы после вчерашнего они бы просто разбили. Зато камча легла на бёдра сзади, потом на ягодицы, и соль в ведре жгла сегодня сильнее. Прут из жаровни подносили к пальцам ног, к пяткам, и старик держал его на волос от кожи, пока я не начинал орать, и убирал.

- Будешь лить пушки?

Я мотал головой.

Через час или через два, я уже не знал сколько там у него сгорело углей, я понял, что подхожу к черте.

До слова «да» мне оставалось немного.

У каждого есть свой предел.

Ломаются все. Кто-то в первый час, кто-то через неделю, но ломаются. Вся разница в сроках, и астраханский старик с ивовой палкой это понимал не хуже меня. Он не спешил. Спешить ему было некуда.

- «Дня три, – прикинул я, когда меня в очередной раз опустили и я сидел на полу, привалившись к скамье. – Три дня такой работы, и я начну говорить. Сперва полуправду, а через день всё, что они захотят».

Парень присел рядом.

- Будешь лить пушки?

Я мотнул головой.

И, пока он поднимался за верёвкой, в голове у меня всплыли неприятные воспоминания.

Сколько раз я сам причинял подобные страдания людям? Много…

- «Вот тебе и вернулось», – подумал я.

Жизнь и правда шла по кругу и мне прилетело бумерангом.

Но тут же, лёжа на кирпичном полу с обожжённым боком, я начал оправдываться. Перед кем, не знаю, но начал. Все они были моими врагами. Астраханцы ими стали по собственному выбору.

- Будешь лить пушки? – снова раздался осточертевший голос

Я мотнул головой, и верёвка пошла вверх.

В яму меня сбросили буквально, как мешок с картошкой.

- «Вот бы сейчас картошки с селёдочкой!» – пронеслась у меня мысль. Конечно я понимал, что чтобы добыть картофель надо переплыть океан. И мне хотелось верить, что я успею в этой жизни вкусить эти плоды.

Я даже не заметил, как наверху откинули дверь и как захлопнули. Помню, что лежал лицом в солому и что стемнело.

Потом наверху что-то стукнуло.

Я решил, что снова похлёбка, и не пошевелился. Но дверь открыли как-то тихо и вниз спустили лестницу.

По лестнице сошла женщина.

Браслетов на ней не было, и без их звона я узнал её не сразу.

- Я же говорила, что ты окажешься здесь, – узнал я по голосу Нурбану.

Она стояла надо мной с глиняной лампой в руке и смотрела на меня сверху вниз. Ни кроткой наложницы, ни ханской толмачки. Женщина лет тридцати, с чёрными бровями, и в лице у неё было что-то, чего я раньше не замечал. Усталость, наверное.

За ней спустилась вторая, прижимая к себе лохань. Светлые волосы под платком, глаза в пол. Русская, что омывала меня в первый раз.

- Здравствуй, боярин, – тихо сказала она.

Я хотел ответить и понял, что горло не слушается. Просто кивнул.