Нурбану ехала рядом. Сидела в повозке, спиной к борту, и правила попеременно с Салихом и Керисой лошадью. Она поила меня, кормила, меняла тряпки на боку. Мы говорили, когда мог, а мог я с каждым днём дольше.

- Кто эти люди? – спросил я на второй день.

- Наши.

- Чьи?

Она подумала.

- Хана Сеид-Махмуда. – Она посмотрела на всадников впереди. – Те, кто не пожелал служить Касиму. Отцеубийце.

Впереди ехал широкий человек в кольчуге. Его я видел вчера у костра, когда меня несли в шатёр.

- Кто он?

- Урак. Юзбаши личной стражи хана. Сотник. С ним тридцать нукеров, все из стражи. Ночью, когда резали, он вывел их из дворца через конюшни. Кто не успел уйти, тех Касим казнил утром.

- А остальные?

- Хаким. Семь женщин. Кериса. Салих. Слуги, конюхи. Всего нас пятьдесят.

- И все знают, кого везут?

- Все.

- И никто не сбежал к Касиму сказать?

Она посмотрела на меня так, будто я спросил глупость.

- Их бы закопали рядом с тобой.

Она позвала Урака вечером, на стоянке.

Он подошёл к повозке, снял шлем и поклонился. Не в пояс, но так, как кланяются старшему по чину. Он что-то сказал.

- Он рад, что ты жив, – перевела Нурбану. – Он говорит, что хан хотел говорить с тобой о мире и не успел.

- Он спас меня. Передай, что это я запомню.

Она перевела. Урак наклонил голову и ушёл к костру.

Кериса приносила еду. Салих всегда оказывался где-то рядом, чинил упряжь, поил лошадь и, когда Кериса уходила, уходил и он.

На третий день, когда повозку снова вытаскивали из грязи, я спросил у Нурбану, кем они видят себя на Руси.

Она долго не отвечала.

- Я не знаю, – сказала она. – Я толмачка. Знаю татарский, персидский, русский, немного греческий. Мне найдётся дело. Женщины… – она пожала плечами. – Женщины, надеюсь, найдут мужей. Не старухи ещё. Хаким будет лечить, ему всё равно кого.

- А Урак?

- Спроси его сам.

Вечером она позвала его снова.

Он сел на землю у повозки, положил шлем на колени. Нурбану переводила, а он говорил, глядя мне в лицо.

- Урак говорит: он воин. Его отец был воин и дед. Он служил хану, хан был для него как отец, и хана убил сын. Он не будет служить сыну. Но и без службы он не может. Воин без службы – это разбойник.

- Что он хочет?

Урак говорил долго. Нурбану слушала, потом сказала.

- Он слышал, что у тебя есть татарин, который водит твою конницу. Кара-Булат. Урак хочет служить ему. Ему, не тебе.

- Почему не мне?

Она перевела. Урак ответил, и она передала, как было.

- Если он пойдёт под уруса, его люди скажут, что он продался. Нукеры пойдут за ним, потому что им некуда идти, но будут думать, что их сотник стал слугой у неверного. Если он пойдёт под татарина, который сам служит тебе, то это служба. Татарин служит татарину. Так делали всегда. В этом нет позора ни ему, ни тем, кто пошёл за ним.

Я лежал и думал.

Тридцать нукеров из ханской стражи. Обученные, конные, при оружии. Кара-Булат возьмёт их с руками.

- Я поговорю с Кара-Булатом, – сказал я. – Обещаю.

Нурбану перевела. Урак прижал ладонь к груди и поклонился. На этот раз ниже, чем в первый. Потом ушёл к своим.

- Ты ему поверил? – спросила Нурбану.

- А ты?

- Я знаю его двенадцать лет. Он ни разу не соврал хану. Даже когда за правду можно было лишиться головы.

- Тогда и я поверил.

Она кивнула и поправила на мне кошму, которая сползла с плеча.

- А кем себя видишь ты? – спросил я.

Нурбану чуть повела углом рта, как тогда, в яме.

- Я уже сказала. Ты заберёшь меня к себе.

И больше ничего не добавила. Было видно, что эту тему она обсуждать не хочет.

К полудню Урак поднял руку, и все остановились.

Он смотрел на восток. Я повернул голову. Далеко, у самого края степи, стоял дым.

- Кочевье, – сказала Нурбану. – Чьё, не знаю.

Урак сказал два слова. Трое нукеров отделились и пошли рысью вперёд, а остальные взяли левее, к реке, подальше от дыма.