Тело не шелохнулось.

- ВОТ ОН! – воскликнул Касим. – ВОТ ВАШ УРУС. – Он сделал паузу, убеждаясь, что все его слушают. – Мне рассказывали, какой он сильный. Он убил Ахмата. Он убил Сайида. Что он один стоит сотни. – Касим пнул ещё раз, в плечо. – Двух дней в яме не прожил! Двух дней! Мой конюх сидел в этой яме десять дней и вышел на своих ногах. А этот лёг и сдох, как собака.

Он наклонился и плюнул. Плевок попал на щёку и пополз вниз.

- Увезти, – сказал Касим. – В ров с остальной падалью.

Мансур-бек кашлянул.

- Повелитель.

Касим обернулся.

- Урус был большим человеком в Москве, – сказал Мансур-бек. – Его знает Великая княгиня. Если тело набальзамировать и отправить в Москву с посольством, Москва будет благодарна. Или заплатит. Или хотя бы не озлится. Мёртвым он ещё может послужить. Так вы покажите своё милосердие и силу.

Другие карачи молчали.

- Он был рабом, – ответил Касим. – Его привели сюда, как коня. Коней не бальзамируют. Пусть его едят черви.

Мансур-бек склонил голову. Спорить он не посмел. Никто не посмел.

Вскоре тело положили на телегу.

Телега была обычная, в одну лошадь, с высокими бортами, на такой возят навоз. Тело бросили как есть, лицом вниз, и сверху накинули рогожу, потому что мухи уже садились. Правил Салих, стражник, что стоял у ямы в последнюю стражу. Ещё вчера он отпросился к больному отцу, в посад, сразу как отстоит своё, и раз всё равно ехал за ворота, то вызвался заодно свезти уруса. Кутлуг махнул рукой. Никто не удивился.

Ворота дворца ему открыли без слов.

Он ехал через город. Через базар, где торговали рыбой и солью, и люди отворачивались от телеги. Никто не знал, кто под рогожей. Знали, что везут мёртвого, что он неверный, и от такого лучше отвернуться.

За городскими воротами дорога шла через посад, потом вдоль реки.

Река была большая, вода спускалась с верховьев, лёд на ней уже сошёл и у берега крутились последние серые льдины. Там, где посадские бабы брали воду, стояли две женщины с кувшинами. Одна в тёмном платке, другая в светлом. Когда телега поравнялась с ними, они поставили кувшины в траву и молча пошли рядом.

Салих не остановился и не обернулся. Только там, где дорога расходилась, и левая шла ко рву, он повернул направо, к камышам.

Камыши сухие, выше человека. Дорога в них была одна, и та едва видная. Через час камыши кончились, открылась протока, а за ней ивняк, тугайный лес, какой бывает в пойме.

Там их ждали.

Кони стояли под деревьями, много, больше сотни. Люди сидели у коней. Когда телега вышла на поляну, поднялся один воин – невысокого роста, в кольчуге и шлеме с бармицей – пошёл навстречу.

Старшим у них был Урак. Он вывел из дворца тех, кто уцелел в ночь резни, и с тех пор прятал их в тугае.

С ним было около тридцати нукеров, все из ханской стражи. Также тут был табиб Хаким, с сумкой через плечо. Ждать, когда карачи забудут, кто их лечил, он не стал. Семь женщин из гарема покойного хана, из тех, кого Касим выставил за дверь, и Нурбану была среди них. Кериса. Салих. И ещё человек десять слуг и конюхов.

Пятьдесят человек. Служить отцеубийце они не пожелали, а оставаться им было нельзя.

Урак откинул рогожу и посмотрел.

Потом сказал что-то коротко, и хаким пошёл к телеге.

Он опустился на колени у борта и долго держал два пальца у шеи уруса. Потом приложил ухо к груди. Потом достал из-за пазухи маленькое медное зеркальце и поднёс к губам.

Все ждали.

Зеркальце едва заметно замутилось. Хаким сказал одно слово.

Нурбану закрыла лицо руками. А Кериса заплакала…

***

Сначала я почувствовал, что что-то тёплое и солёное течёт мне в рот. Глотал, не понимая, что глотаю, и понимал только, что хочу ещё. Потом я ощутил резь в глазах и прикосновение чьих-то рук. Они тёрли мне ноги, от стоп к коленям, руки, от кистей к плечам, сильно, ладонями, и кожа горела. Я хотел сказать, чтобы перестали, и не смог. Не все движения были приятными… нет-нет да кто-то задевал раны.

- «Растирают, – не сразу сообразил я. – Кровь гонят».

И гонят правильно. После долгого холодного сна кровь стоит в ногах, её надо гнать к сердцу, снизу вверх, и они гнали снизу вверх.

Под затылком лежало что-то мягкое, таким образом, что голова была чуть выше плеч. Поить полусонного можно только так, иначе захлебнётся. Я открыл глаза.

Надо мной было лицо Нурбану. Голова моя лежала у неё на коленях, и она держала у моих губ чашку.

- Ну и напугал ты нас, – с облегчением произнесла она.

Я смотрел на неё. Сказать ничего не мог, но она поняла взгляд.

- Ты проспал три дня. Мы уже думали, что умер. Если бы не Хаким, который смог понять, что ты жив, – она показала подбородком в сторону, – то уже предали бы тебя земле.

Я посмотрел туда.