- Да, – сказал я. – Я убил Ахмата на Суре. Он лежал под конём, и я добил его копьём. Его сына Сайида я обезглавил в поединке, один на один, при обоих войсках. Этой зимой мои люди убили Шейх-Ахмеда под Сараем, копьём в грудь. Муртазу убил Хасан в поединке, но поединок этот подстроил я. Всё это правда, и я от неё не отказываюсь.

Нурбану переводила медленно. Хан с холодным выражением лица слушал меня.

- Хасан, сын Ахмата, сидит в Сарае. Ему присягнул сорок один мурза. Он станет правителем Татарии, и теперь земли Большой Орды принадлежат Москве. – Я сделал паузу. – И пусть между тобой и мной пролито крови больше, чем ты сказал, но какое это имеет значение? Разве между потомками Чингисхана её нет?

Сеид-Махмуд чуть повёл бровью.

- Сто лет назад у вас началась замятня. За двадцать лет на сарайском троне сменилось больше двух десятков ханов, и каждый резал того, кто сидел до него. Тохтамыш собрал Орду и пошёл на Тимура, а Тимур сжёг Сарай. Твой дед Кичи-Мухаммед воевал с Улу-Мухаммедом, и от этой войны отпали Казань с Крымом, а после и Хаджи-Тархан. Твой отец сел здесь ханом потому, что Орда развалилась на куски. Ахмат воевал с ним за Сарай. Ваши отцы и деды уничтожили сами себя. Я только пришёл и взял то, что лежало.

Про «взял» я, может, сказал зря. Нурбану на этом слове запнулась, глянула на меня исподлобья, но перевела.

Тишина стояла долго.

Хан взял кубок, отпил, поставил. Потом спросил, и Нурбану перевела с заминкой, будто не сразу поняла слово.

- Татария? Так теперь зовётся ханство Большой Орды?

- Так его зову я, – ответил я. – Думаю, скоро это слово будет во всех грамотах. Перед пленом я отправил письмо Великой княгине и предложил закрепить это название за новыми землями. Орда кончилась. Земле нужно другое имя, чтобы начать жить по-новому.

Он повторил слово. «Татария». Покатал на языке, как зерно граната.

- Что же ты предложил Хасану, – спросил он, – что он присягнул Руси и принял вашу веру?

Я рассказал. Без подробностей, которые ему не полагались.

Если коротко, я сказал, что мы обхитрили Казимира, и помогли сесть Хасану на трон. Это уже не было тайной. Наверняка Литовский князь уже в курсе или скоро будет, что Хасан занял Сарай, как и то с чьей помощью он это сделал.

Наверняка он пошлёт послов к Хасану, и мне жаль, что я не увижу лица Казимира, когда он поймёт, что за его золото Русь приросла землями.

Про Анастасию я говорить не стал, хотя об этом сговоре в Сарае уже знали все. Про поход на Крым тем более. Хану об этом было знать незачем.

Хан выслушал, глядя в стол. Потом поднял глаза.

- Я хочу, – перевела Нурбану, – чтобы ты научил моих мастеров лить твои пушки.

- «Вот… мы наконец-то подошли к главному», – пронеслась у меня мысль.

Я ждал этих слов.

- Пушки тебя не спасут, хан, – встретился я с ним взглядом.

Нурбану не перевела. Она сидела и смотрела на меня, и я видел, как у неё уходит кровь из лица.

- У тебя мало людей. Тысяч пятнадцать воинов наберётся, если всех мурз собрать, и половина из них будет как Тимербек, с тощими овцами. – Я сделал глоток вина, продолжил. – Грозит тебе не одна Русь. С юга скоро придут османы. Их пушки не хуже моих, и число их больше. Они взяли Константинополь, потом Синоп. – Я посмотрел на Нурбану, и она сжала губы. – Скоро они дойдут до Кафы, а от неё до тебя одно море. Тебе скоро придётся выбирать кем тебя вспомнят потомки – героем или глупцом.

Она молчала. Хан переводил взгляд с неё на меня и обратно, и пальцы у него на колене сжались.

- Переведи ему, – сказал я ей. – Слово в слово.

Она качнула головой. Чуть-чуть, и залепетала по-татарски, быстро, глядя в ковёр, и я слышал, что говорит она долго, дольше, чем сказал я, и с поклонами. Видимо смягчила мои слова.

Хан выслушал.

- Кто ты такой, чтобы учить хана? Тебя привели ко мне на верёвке. Ты раб. Тебя подарили, как дарят коня, и я могу подарить тебя дальше, кому захочу. Ты сидишь на моих подушках и ешь мой гранат, потому что я так велел. Велю иначе, и ты будешь сидеть в яме, в своей моче, и жрать то, что тебе бросят. Мой дед Кичи-Мухаммед за такие слова снял бы с тебя кожу со спины, полосами, а затем тебя бы обсыпали солью. Мой отец посадил бы тебя на кол у ворот, чтобы весь город видел. Я пока сижу и слушаю. Я слушаю, потому что мне любопытно, но и ты не забывай своего места.

Он замолчал. Нурбану перевела последнее и опустила голову.

Я перевёл дух.

- Хорошо, – сказал я. – Тогда слушай. Я скажу, почему пушки тебя не спасут, и ты сам решишь, глупец я или нет.

Нурбану перевела. Хан не двинулся.

- Пушка без пороха бесполезна. Порох делают из селитры, серы, угля и умения. Селитры в Хаджи-Тархане нет, серу везут из-за моря, и меди для орудий у тебя тоже нет. Мастеров, которые умеют лить, у тебя нет, я видел твой тюфяк на башне, его лили не здесь. Пока твои люди научатся, пока отольют первую пушку, которая не разорвёт их самих, пройдут годы. Три, пять. А у тебя их нет.

Я загнул палец. Хан смотрел на мою руку.