- Стены у тебя глиняные. Я видел их с седла. Даже мои пушки разнесут их за день, османские за такой же срок.

Второй палец.

- Казань уже русская. Хасан стоит от тебя на севере. Менгли-Гирей в Крыму. Османы идут с юга. Оглянись, хан, где у тебя друг?

Третий палец.

- Город твой живёт торгом. Рыба, соль, персидские товары вверх по Волге, русские меха вниз. А Волга теперь течёт через русские земли от истока до Сарая. Одна война, и торг закроют. Купцы уйдут в Кафу, и ты останешься ни с чем.

Четвёртый.

- И последнее. Москве Хаджи-Тархан нужен как ворота к Персии. Пепелище никому не нужно, с него не получить тамги (пошлин). Ты можешь присоединиться к Руси, а можешь стать пепелищем. Пушки в этом выборе не помогут, а, наоборот, лишь всё усложнят.

Я опустил руку.

Нурбану перевела. И хан надолго ушёл в себя.

Потом он медленно поднялся. Посмотрел на стражу у меня за спиной и что-то сказал.

Меня взяли под руки и подняли. Бедро отозвалось, я стиснул зубы, и меня повели к двери.

- «Яма, – подумал я. – Ну, вот я и договорился до ямы».

Но вскоре я стоял посреди своей комнаты и не верил.

В ней ничего не изменилось. Кошмы, подушки, столик и окно с решёткой были на месте. Я сел за стол и просидел так до вечера. Когда открылась дверь, мне поставили на столик блюдо с пловом и кувшин. Стражник посмотрел на меня без всякого выражения и закрыл дверь снова.

Я поел… ну а куда деваться.

И так, за редким исключением, когда мне приносили еду, я просидел два дня в одиночестве.

Было скучно. Честно, я не помню, когда мне последний раз было настолько скучно. Утром приносили воду и лепёшки с сыром, в обед плов или мясо, вечером опять плов. Кормили как на убой и организм восстанавливался.

Раны заживали. Утром второго дня я размотал бедро и посмотрел. Края у зазора порозовели, сукровица шла меньше, а к вечеру подсохла коркой. Гноя не было, запаха тем более. Стежки держали. Плечо стало подниматься до уровня уха, дальше тянуло, и я его не заставлял. Правая рука выше локтя зажила совсем, остался лишь красный рубец.

Двор внизу жил, и это, пожалуй, было моё единственное развлечение. Стража у ворот, восемь человек, менялась дважды в день – утром и на закате. Коней у колодца в первый день было двадцать два, во второй тридцать шесть. Конюшни у левой стены, и туда заводили новых, я видел, как конюхи выносили сёдла. По двору ходили беки, писцы, слуги, купцы с тюками. Хана я ни разу не увидел.

Зато видел Касима.

На второй день, ближе к вечеру, он прошёл через весь двор от ворот к дворцу. Соболью опушку я узнал издалека. За ним шли двенадцать нукеров. Он остановился у колодца, что-то сказал, и нукеры засмеялись. Потом он поднял голову и посмотрел на мои окна, и я отступил от решётки.

Ближе к вечеру третьего дня опять принесли лохань.

Те же четверо слуг, те же вёдра, шесть или семь. Я уже знал порядок и снял халат сам. Слуги вышли.

Однако вместо трех девушек ко мне вошла всего одна.

Смуглая черкешенка в холщовой рубахе до колен. Татарки не было, русской тоже, и я подумал, что двум остальным, наверное, нашли другую работу. Она закрыла дверь, посмотрела на меня и что-то сказала.

Я не понял. Она повторила и показала на штаны.

Я снял. Бедро оставил замотанным, и она кивнула, как в первый раз, и показала на табурет. Я сел на край лохани, вытянул левую ногу на табурет, и в это время она взялась за подол своей рубахи, потянула вверх и сняла через голову.

Осталась абсолютно голой.

Я сидел и с недоумением смотрел на неё. Она не смеялась, как в первый раз. Смотрела спокойно, но в глазах читалось ожидание. Здесь всё было понятно без языка. Хан прислал её, наверное, надеясь на мою сговорчивость.

По крайней мере именно так я это понимал.

Также не стоит забывать, что женщины у меня давно не было.

И я кивнул.

Она мыла меня, как тогда. Спину, плечи, грудь, руки. Только теперь прижималась ко мне всем тело. Раненое плечо она обходила, наклоняясь, и волосы у неё касались моей шеи. Когда я встал из лохани, она подставила ладонь мне под левое бедро, выше повязки, и приняла на себя вес, чтобы я не оступился.

Когда мы легли, она заняла позу сверху. При этом моё бедро она берегла до самого конца.

Стонала громко.

Так громко, что я в какой-то момент подумал, что для кого специально старается. Для меня или для ушей за дверью, где стоял стражник, а может, и кто-то кроме него. Но меня это мало волновало, и я, несмотря на боль, считаю, что не опозорил русских в этом противостоянии.

Потом она лежала рядом на кошме и тяжело дышала, прижав ладонь к груди. Я лежал и слушал, как дышит она и как дышу я, и мне не хотелось шевелиться. Выложился я на все сто.