Из-за двери послышался шорох.

— А зачем тогда?

Я задумался, что ответить, чтобы не вспугнуть, потому что раз уж она вышла на диалог, можно будет как-то найти общий язык. Почему-то мелькнула мысль о том, как же тяжело приходится переговорщикам со всякими террористами и с прочими преступниками. Буквально любое полуслово или неправильно выбранный тон могут полностью переломить ход тщательно выстроенных событий.

Пока я подбирал слова и не знал, как начать, Соня вдруг сказала сама:

— Ты ведь все равно считаешь, что это Пашка убил Наташу.

Я ответил не сразу. Решил: эх, была не была, не буду реверансы эти все изображать. И сказал прямо:

— Да, я считаю, что он виноват в том, что помощь ей оказали слишком поздно. Но хочу понять, что произошло.

Неожиданно дверь открылась. На пороге стояла Соня. Она была в старом линялом халате, настолько застиранном, что первоначальный цвет его едва угадывался. Правда, волосы аккуратно причесаны, но при этом никакого макияжа, видно, что ни лица, ни рук давно не касался крем. Она посмотрела на меня, чуть подслеповато прищурившись, и глухо и неприязненно сказала, словно выдохнула:

— Ну, заходи, раз такой правдолюбец.

Она провела меня на кухню, перед этим дав переобуться. Тапочки тоже были из категории «прощай, молодость», с вывороченными пятками и жутко неудобные. Но выбирать не приходилось, поэтому я послушно сунул в них ноги и так пошел.

Квартира была небогатая, но при этом очень чистая, практически стерильная. На стене во множестве висели фотографии: Пашка на выпускном, Пашка в школьном костюме, Пашка на субботнике сажает деревья, и несколько общих фотографий с родителями. На одной, самой большой, он совсем молодой, с гитарой, белозубо и радостно улыбается. Я смотрел на этот иконостас и понимал, что до сих пор я почему-то представлял Пашку неким преступником, злобным мерзавцем, который погубил Наташу. А здесь, на фотографиях, он совершенно обычный, симпатичный и веселый парень. Про которого ничего такого даже и не подумаешь. А ведь для Сони он был сыном, которого она растила, любила, ждала домой…

Она заметила мой взгляд и сказала тихо:

— Хороший был мальчик. — А потом с вызовом добавила: — Пока с вами не связался.

Я не стал спорить, просто молча сел за стол и положил руки перед собой, как пятиклассник на уроке математики. Соня шаркающей походкой подошла к плите и бухнула на нее чайник, затем чиркнула спичкой, включила газ и развернулась ко мне. Руки у нее заметно дрожали, но она изо всех сил делала вид, что все нормально.

Я автоматически это все отмечал, как врач, однако расспрашивать и обсуждать ее болезни не стал. Даже Систему не стал сейчас призывать, от греха подальше: увижу диагнозы — начну лечить, а я приехал сюда не за этим.

Соня стояла передо мной и смотрела долгим, изучающе-пронзительным взглядом. И наконец сказала резко и неприязненно:

— Ты зачем на кладбище приходил? Совесть свою хотел очистить?

— Да я с родителями Наташи приехал. Точнее, привез их, — попытался миролюбиво пояснить я.

— А где ты раньше был? — сказала она, словно выплюнула.

Я не знал, что здесь можно ответить, поэтому промолчал. А она продолжила, все больше и больше заводясь:

— Пока Паша живой был, ты с ним даже разговаривать не хотел! Когда умер, проститься не пришел!

Я опять не знал, что ей сказать, потому что это обвинение вообще не ко мне, а к прежнему Сереге. Но не буду же я ей это все объяснять.

— После смерти Наташи Паша с тобой хотел встретиться, и не один раз, но ты его всегда выгонял. И вот в последний раз, когда так случилось, Пашенька вернулся домой в ужасном состоянии, — всхлипнула она и без сил опустилась на табуретку, уронив руки на колени, плечи ее поникли. — Я считаю, что именно тогда мой сын окончательно сломался.

А вот это с рассказом Ларисы уже не сходилось: по ее словам, Пашка не просто заходил к Сереге, а пил с ним, водил играть в карты и одалживал деньги. Или мать об этом не знала, или под конец Серега и правда перестал пускать его на порог.

— Софья Леонидовна, — осторожно сказал я, — понимаю, что вам больно, и понимаю, насколько, но и вы поймите: вашего сына сломала смерть Наташи. А Наташа умерла не потому, что я отказался разговаривать с Пашкой.

— Ты думаешь, я этого не знаю?! — вспыхнула Соня и, наверное, впервые за все это время произнесла вслух: — Я знаю, что мой сын виноват!

И разрыдалась.

Я набрал в стакан воды и поставил перед ней. Она схватила его, как утопающий соломинку, и, цокая зубами о край стакана, принялась большими глотками громко пить воду. Наконец она чуток успокоилась и подняла на меня покрасневшие глаза.

— Ты пойми, Пашка не хотел никого убивать, — хрипло сказала она.

— Я вам верю.

Она так удивилась, что чуть не опрокинула стакан, и посмотрела на меня расширенными глазами. А я продолжил: