— Когда все закончится. Когда из тебя извлекут эту штуку и мы снова сможем спокойно дышать. Тогда я признаюсь Соф, а ты расскажешь маме.

От страха, надежды и решимости на его лице у меня сжимается сердце.

— Договорились.

Я и не подозревала, как сильно соскучилась по своей роскошной спальне в «Лихорадочном сне», выдержанной в кремовых тонах. После божественного душа я подхожу босиком к окнам и широко раздвигаю шторы. Астера сверкает в ночи: каждое окно, каждый фонарь, каждая стеклянная поверхность отражают звезды над городом. Я наблюдаю за проносящимися такси и прогуливающимися парами, позволяя тяжести завтрашнего дня опуститься мне на плечи. Это мой город. Это был город моего отца. А до него — его матери. Мы защищаем людей. Причем всех без исключения.

Даже Разлом отсюда виден. Рваный скалистый обрыв на краю СТЦ, рассеченный могучим промышленным мостом Эребос. Сердце тяжело бьется о легкие. Каспар не вскроет этот шрам. Он не превратит мой город в царство хаоса, где по улицам течет кровь, а пламя пожирает Вавилон. Я бы сказала, что скорее умру, чем позволю этому случиться, но в данном случае моя смерть, вероятно, будет означать, что он добился своего. Поэтому сформулирую иначе: я убью его раньше, чем позволю этому случиться.

Мой взгляд скользит по таунхаусам и рекламным щитам внизу, и я думаю о девиантах, которые тоже живут там. Сколько среди них таких, как мои друзья? Верных, заботливых, любящих. У скольких есть семьи, дети или жизнь, за которую они готовы сражаться до последнего, если представится возможность? Я не могу позволить Риду добиться своего. Мы не судьи, не присяжные и не палачи. Слова Софии стали моей главной мантрой. Как в тот день в Колизее, когда я пыталась пощадить оборотня. Мы защищаем людей, а не причиняем им вред без причины. Если Рид думал, что я встану рядом с ним, пока он уничтожает целый вид людей и существ, значит, он никогда по-настоящему меня не знал.

Когда я больше не могу смотреть на город, а веки начинают смыкаться, забираюсь под пышные одеяла. Прохладный хлопок простыней успокаивает напряженное тело.

Словно совершая ежевечерний ритуал, я тянусь к пожелтевшему портрету Одетты. Возможно, это мой последний шанс. Удастся ли мне завтра найти кольцо и избавиться от сирабракса, или Каспар убьет меня вместо Ады, чтобы открыть свой Разлом, или мой рассудок окончательно помутится… После всего, что Дикон для меня сделал, я обязана найти для него мать.

Или хотя бы попытаться.

Я всматриваюсь в старую бумагу. Лисьи глаза. Поджатые губы. Лицо с сердцевидным овалом. Она выглядит хитрой. Изобретательной. Невыразимо красивой. Из тех женщин, которые способны обокрасть мужчину и заставить его поблагодарить их за это. Но в ее тонких чертах есть и теплота. Словно украденные вещи она могла бы оставить на пороге друга, который в них нуждается.

Сегодня этот ритуал ощущается иначе. Вместо колючей ревности, которую я никогда не хотела называть по имени, во мне расцветает что-то новое. Я думаю обо всем тепле, которым наполнен Дикон: его чувстве юмора, яростной преданности, о том, как он встречает все в жизни с безудержной, ничем не омраченной радостью.

Думаю о том, что кто-то должен был вложить в него это тепло, и уж точно не его отец. Пытаюсь представить солнечную, невероятно умную женщину с заразительным смехом и неизменной улыбкой в лисьих глазах. Представить, как она поет ему. Показывает сад асфоделей. С любовью смотрит в эти ледяные глаза.

Но когда я начинаю проваливаться в сон, образы меняются и темнеют. Мать, которую отрывают от сына. Изгнанная его отцом, тем самым мужчиной, которого она когда-то любила. Которому доверяла. И маленький Дикон, рыдающий по маме. Отчаянно желающий, чтобы она вернулась. Ищущий ее каждый день с тех пор, год за годом, десятилетие за десятилетием…

Дикон и сам не понимает, зачем лежит в постели. Он уже смирился с положением вещей. Один раз поспал за несколько сотен лет и знает, что больше такого не повторится. Но ему не нравится хотеть того, чего он не может получить. Не нравится вспоминать, каким жалким он себя чувствовал после той ночи в архивах Харкера, когда вернулся домой и только ворочался с боку на бок. Он примирился с бессонницей много лет назад. И ему не нравится снова мечтать об отдыхе.

Но теперь она здесь. Возможно, это как-то на него повлияет.

Она не в его постели, но… в соседней комнате. За одной стеной. Ее голова, ее блестящие волосы цвета ночи, пахнущие шампунем, покоятся всего в нескольких шагах от него.

Он думает о том, что они находятся так близко друг к другу, что она слышала, как он доводил других женщин до оргазма. Как же она злилась из-за этого.

От этой мысли кровь быстрее бежит по венам. Член твердеет, как часто бывает, стоит ему слишком долго думать о ней. Дикон раздраженно проводит ладонью по лицу. Ему мало чего хочется. Почти тысячу лет прожил на свете и научился получать все, что вызывает у него хоть малейший интерес.

Но не сон.

И не ее.