Дикон лишь пожимает плечами.

— Дай им возможность увидеть все, что ты делаешь.

Это за пределами моего воображения. Я даже не упоминаю запрет. Прекрасно знаю, что Дикон Грейвхарт думает о правилах. И о Старейшинах.

Вместо этого говорю:

— Они будут меня бояться.

— Тогда знаешь что?

Когда его глаза встречаются с моими, в них пылает что-то горячее.

— Значит, они, блядь, тебя не заслуживают.

На мгновение я теряю дар речи. Откуда у него такая уверенность, что я вообще чего-то стою? Почему он настолько убежден, что я смогу прожить без них?

Наконец Дикон резко выдыхает.

— Когда мы выбрались из ада, я не хотел иметь с отцом ничего общего. Хотя он был богат, а у меня не было ни гроша, ни крыши над головой, ни человека, к которому можно было…

Дикон качает головой. Он выглядит совершенно измученным.

— Хочешь прилечь? — спрашиваю я.

В моем предложении нет никакого намека, и я благодарна, что он не воспринимает его иначе.

Дикон с легкостью поворачивает свое огромное тело и ложится рядом с моей импровизированной постелью, подложив под голову скомканную белую футболку вместо подушки. Я подвигаюсь, освобождая ему место, хотя сама продолжаю сидеть, прислонившись к стене. Но здесь тесно. Запах его кожи заполняет мои чувства. Как и исходящее от него тепло. Я беру подушку, на которую опиралась, и крепко прижимаю к груди, словно она способна подарить мне хоть какое-то успокоение.

— Я мог пойти к нему, — говорит он, глядя в потолок чулана. — Но одна мысль о том, чтобы попросить у отца хоть что-нибудь, вызывала тошноту. Я всю жизнь был от него зависим. Боялся его. Ненавидел. До ужаса боялся стать таким же…

Он сглатывает, и я наблюдаю в полумраке, как движется его горло.

— Я построил все сам. Под вымышленным именем, чтобы он даже не узнал, что мне удалось выбраться из ада…

— Белый Олень.

Один уголок его рта приподнимается.

— Когда мы плавали по Индийскому океану, это звучало не так театрально.

— Не ври. Ты обожаешь драму.

Он хрипло, устало смеется.

— Мой отец умер, думая, что я все еще там, внизу, страдаю. А я тем временем сколотил состояние для себя и тех, кто мне дорог. Он так и не получил надо мной власти. И это стоило всего.

Дикон так и не вступил в Выводок. Несмотря на то что, как Рид рассказывал мне много ночей назад, их отец только об этом и мечтал для своих сыновей. Не могу представить, сколько силы потребовалось, чтобы отказать такому человеку.

Интересно, не эту ли тайну Рид хранил ради Дикона. Не говорил их отцу, что брат сбежал.

Я годами хранил твою тайну. До самого дня его смерти.

Именно это он произнес тогда, в «Лихорадочном сне». Воспоминание о том, как Рид защищал меня от мужчины, который сейчас лежит рядом, кажется сценой из пьесы. Не настоящей жизнью. Во всяком случае, не моей.

— Я к тому, что для тебя еще не поздно, — говорит Дикон.

Он приподнимает руку от пола. На краткий, глупый миг я думаю, что он собирается взять меня за ладонь. Но он лишь касается уголка подушки, которую я прижимаю к груди. Его пальцы нежно задевают кисточку на ткани, и я забываю, как дышать.

— Ты сказал «мы». Когда мы выбрались из ада…

Я почти спрашиваю, не он ли с Одеттой бежал из ада, получив свою сказочную концовку истории Орфея и Эвридики. Но стоит взглянуть на шею Дикона, как я сама отвечаю на свой вопрос. Татуировки, одинаковые у всех троих.

— Уорд, Баз и я, — говорит он.

— Они родились там? Или их тоже изгнали?

— Спроси у них.

Если их пребывание в аду оставило такие же душевные раны, как у Дикона, трудно представить, что кому-то из этих девиантов захочется об этом рассказывать. У меня еще столько вопросов, но по его лицу ясно видно, как тяжело ему возвращаться к воспоминаниям. Какой страх до сих пор его преследует.

Я не спрашиваю, из чего состояло испытание — единственный путь из ада, почти невыполнимый подвиг, который, по словам Рида, удается совершить лишь единицам девиантов. Не спрашиваю, сколько времени он провел в заточении в подземном мире. Не спрашиваю, как он может забирать души, зная, что им предстоит страдать так же, как страдал он. Обращенные демоны, которых будут пытать внизу. Ответ на последний вопрос мне известен. Дикон не хороший. Он безнравственный, эгоистичный и жестокий. Но он также умеет защищать, честен и щедр. Как он и говорил, нет ни хороших, ни плохих парней. И он сам тому доказательство.

Вместо этого я ложусь рядом, так что наши головы оказываются на одном уровне, и спрашиваю о другом:

— Тебе трудно?

— Что именно трудно, Вивьен?

Его голос шелковистый, дурманящий. Интересно, закрыты ли у него глаза.

— Не забирать мою душу. Ну, если не считать безумия.

Я смотрю в потолок, пока темнота не начинает кружиться перед глазами.