— Риду было трудно. Каждый раз, когда мы были вместе, ему приходилось бороться с этим желанием.

— Нет, мне не трудно.

Он произносит эти слова почти неслышно. И хотя Рид однажды сказал мне то же самое, а потом выяснилось, что солгал, сегодня я знаю: Дикон говорит правду.

— Моему брату было трудно, потому что он боролся с самим собой. Он всегда это делал.

— А ты?

— Я ни в чем себе не отказываю. Ни в душах, ни в чем другом. Я не жажду твоей души, Вив, потому что знаю, что случится, если я ее заберу. И никогда не поступлю с тобой так.

Отправлю в ад. Заставлю пережить те же зверства, через которые прошел сам.

Я вздрагиваю, хотя мне уже не холодно.

Какое-то время мы так и лежим. На полу чулана. Смотрим в потолок и на луну в соседней комнате. Думаем о том, что сделали сегодня ночью и чего уже не исправить. А может, об этом думаю только я.

Меня будит какой-то шум, теперь, проснувшись, я не могу понять, был ли он настоящим или мне почудился.

Я по-прежнему лежу на полу чулана, а сквозь покрытое инеем окно архива едва пробивается золотисто-голубой предрассветный свет. Обнаженная грудь Дикона, теплая и твердая, прижимается ко всей моей спине, а его напряженный член упирается мне в копчик. По телу разливается жар. Его рука обвивает мою талию, а ровное дыхание щекочет чувствительную кожу за ухом.

Он спит. Дикон. Который никогда не спит.

Я даже не пытаюсь его разбудить. Вместо этого внимательно прислушиваюсь, надеясь снова услышать разбудивший меня шум, но ничего не происходит. Наверняка сон. Очередные проделки сирабракса. И хотя кожа гудит, предупреждая о близости демона, я могу признать, что теперь это ощущение другое — этот демон мне дорог.

Осознание бьет под дых, но я слишком долго отказывалась признавать его даже перед самой собой. И хотя было бы так легко погрузиться в пучину вины и стыда, я невольно вспоминаю вчерашние слова Дикона. Возможно, безоговорочная любовь к себе действительно ценнее, чем неохотное, с таким трудом достигнутое принятие себя, словно моя собственная сущность — работа с девяти до пяти, которую приходится терпеть, натянув улыбку.

Я искала Рида везде, где только могла. Месяцами боролась за то, чтобы найти его. А он был свободен и даже не попытался ко мне вернуться. Даже если когда-то он любил меня, или однажды пожертвовал собой ради меня, или выдержал пытки, чтобы меня защитить, вполне возможно — даже вероятно, — что я больше никогда его не увижу. И это будет его выбор. Так ли уж неправильно позволить себе дружить с братом, которого он ненавидит, а может, однажды даже стать для него кем-то большим?

Я говорю себе, что не обязана отвечать на этот вопрос прямо сейчас. Кто знает, сколько времени у меня вообще останется, чтобы узнавать Дикона, не говоря уже о том, чтобы действовать под влиянием чувств к нему. Если я не найду кольцо, ничто из того, над чем сегодня ломаю голову, не будет иметь значения. Сейчас важно лишь то, что Дикон спит. После стольких лет без отдыха. И я счастлива, что могу подарить ему это. Помочь таким близким, человеческим способом.

Мы заботимся о людях.

И Дикон был прав — это потрясающе.

Подушка с рабочего стула под моей головой больше не пахнет нафталином. Теперь от нее веет гвоздикой и мягким хлопком, а от мужчины за моей спиной — потом, сном и насыщенной темной вишней. Я прижимаюсь к нему теснее, ощущая его кожу каждой частичкой своего тела, закрываю глаза и переплетаю наши ноги…

Я уже снова проваливаюсь в сон, когда у входа в чулан раздается голос.

Тот самый, который я думала больше никогда не услышу. Тихий, но полный ярости.

— Вижу, ты наконец нашел способ заснуть, брат.

Глава 36

Глава 36

Все слова вылетают у меня из головы. Я вскакиваю и обвиваю руками шею Рида, прежде чем он успевает снова заговорить. Он пахнет еще лучше, чем я помню, — лемонграссом и хвойным мылом. Словно светлая поляна, утопающая в зелени.

— Ты здесь, — выдыхаю я.

Его рука скользит мне на поясницу, но остается напряженной. Словно он хочет притянуть меня ближе, но знает, что не должен.

— С возвращением в мир живых. — Голос Дикона хрипит после сна, когда он потягивается. — Фигурально выражаясь, конечно.

О боже, Дикон.

Он лежит на полу чулана, приподнявшись на локте. Веки тяжелые, волосы взъерошены, обнаженный торс поблескивает в полосе бледного рассветного света.

— Ах ты сукин сын! — рычит Рид, отодвигая меня за талию, чтобы броситься на него.

— Нет, Рид.

Я дергаю его назад за рукав рубашки. Волосы у него немного длиннее, чем пять месяцев назад, но все еще легко убираются со лба. Немногочисленные веснушки исчезли, наверное, из-за недель без солнечного света, но глаза остались прежними. Синими, как сокрушительная волна, сверкающее море.

— Нам пришлось прятаться здесь от охотников Цитадели. Мы просто спали. Ничего не было. Дикон, скажи ему.

Дикон встает, надевая футболку и кожаную куртку, которая служила мне одеялом.